Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

М.М. Херасков. В дальнейшем переводы из Геснера печатались в таких журналах, как «Санкт-Петербургский вестник» (1778–1781) и «Модное ежемесячное издание» (1779); на протяжении 1770-х годов они выходили и многочисленными отдельными изданиями.

А в 1783 году в русском переводе впервые была опубликована идиллия Соломона Геснера «Деревянная нога»[1412]: по остроумному замечанию профессора Кембриджского университета Энтони Кросса, «с точки зрения истории русского “геснеризма” этой публикации можно было бы не придавать особенного значения, не будь она первым печатным трудом Н.М. Карамзина, в то время шестнадцатилетнего сержанта гвардейского Преображенского полка»[1413]. Удивительно, но в ранние годы переводами из швейцарца Геснера увлекался и молодой морской офицер, а в будущем – главный оппонент Карамзина по реформированию русской словесности, адмирал и государственный деятель Александр Семенович Шишков[1414].

Уже в юношеском переводе «Деревянной ноги» С. Геснера, Николай Карамзин, среди прочих добродетелей швейцарцев, особо превозносит их вольность. Фразу Геснера «Freyheit, Freyheit begluckt das ganze Land!» русский переводчик передает следующим образом: «Вольность, сия дражайшая вольность делает счастливой всю сию страну»[1415].

А через три года, в 1786 году, уже девятнадцатилетний Карамзин издает прозаический перевод поэмы другого швейцарского поэта (а также выдающегося естествоиспытателя), Альбрехта фон Галлера (1708–1777), «О происхождении зла» – теперь уже в Москве, в «Типографической компании» Н.И. Новикова. В своих комментариях к переводу Галлера Карамзин подтверждает свое особое отношение к Швейцарии и швейцарцам: «Под сими счастливыми тварями разумеет Галер альпийских пастухов. Всё, слышанное мною от путешествовавших по Швейцарии в роде жизни их, в восхищение приводило меня. Размышление о сих счастливцах часто побуждало меня восклицать: “О смертные! просто уклонились вы от начальной невинности своей! Почто гордитесь мнимым просвещением своим!”»[1416]

«Швейцарская тема» присутствует у юного Карамзина и в повести «Пустынник»[1417]: ее написание исследователи связывают с работой автора над переводом из «Деревенских вечеров» французской писательницы сен-тименталистского направления С.-Ф. Жанлис для «Детского чтения». Герой повести, англичанин Дэвис, путешествуя по Европе, заезжает, в частности, в Швейцарию: Карамзин вводит в повесть сюжеты встреч с местными знаменитостями – Шарлем Бонне, Иоганном Якобом Бодмером, Соломоном Геснером, Иоганном Каспаром Лафатером, а также Вольтером.[1418]

В «швейцарский ряд» можно поставить и работу Карамзина по переводу для того же «Детского чтения» отдельных статей из «Созерцания природы» уроженца Женевы Шарля Бонне (1720–1793)[1419] – с ним Карамзин будет потом близко общаться в Швейцарии, на берегах Лемана.

Обращает на себя внимание и стихотворение Карамзина «Поэзия», написанное незадолго до поездки в Европу: здесь в центре европейской литературы поставлены поэзии английская и швейцарская: первая представлена именами Шекспира, Мильтона, Юнга, Томсона, вторая – Геснера и Галлера. При этом из поэтов Германии Карамзиным назван лишь Клопшток (кстати, долгое время проживший в Швейцарии), а из французских и русских поэтов не названо ни одного имени![1420]

Ну и, наконец, еще одной важнейшей нитью, связавшей молодого Николая Карамзина со Швейцарией, стала его личная переписка и Иоганном Каспаром Лафатером (1741–1801) – цюрихским пастором, знаменитым философом и литератором[1421]. Лафатера высоко ценили в образованных кругах России: в сентябре 1782 года у него на личной аудиенции в Цюрихе побывал путешествовавший по Европе под именем «князя Северного», наследник русского престола, великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I.

Обстоятельства отъезда за границу

Причины, побудившие Н.М. Карамзина весной 1789 года прервать участие в «Дружеском ученом обществе» и литературное сотрудничество с новиковской «Типографической кампанией» (единственную работу, дававшую ему регулярный заработок) и отправиться в длительный – четырнадцатимесячный! – вояж в Европу, до сих пор остаются до конца не выясненными[1422]. Известный литератор и один из первых биографов Карамзина Альберт Викентьевич Старчевский (1818–1901) писал, что в конце XVIII – начале XIX века в столичных кругах бытовало мнение, «будто известный патриот, Новиков, желая содействовать распространению просвещения в отечестве, и видя в молодом Карамзине человека, подающего большие надежды, доставил ему средства совершить путешествие по образованнейшим государствам Европы, с тем, чтобы Карамзин, возвратившись с богатым запасом новых идей, содействовал его видам»[1423].

По словам Старчевского, долгое время принималось за доказанный факт и то, что, отправляясь за границу, Карамзин получил от видного масона и ближайшего друга Новикова, Семена Ивановича Гамалеи (1743–1822), подробную «инструкцию», которой должен был руководствоваться в Европе «в выборе предметов изучения». Более того, согласно Старчевскому, «копии с этой инструкции имелись у многих любителей русской старины в Москве»[1424]. Обсуждались в обеих столицах и свидетельства литератора Ф.Н. Глинки (будущего декабриста), который ссылался на слова самого Карамзина, будто бы доверительно сообщившего ему, что «был направлен за границу на средства масонов», и что «общество», отправившее его, «выдало путевые деньги из расчету на каждый день на завтрак, обед и ужин», и поэтому, например, для покупки книг за границей, он вынужден был экономить на еде и т. д.[1425].

В дальнейшем, однако, «масонская версия» путешествия Карамзина стала сходить на нет и была задвинута на дальний план – общими усилиями как друзей Карамзина, сочувствовавших ему и уберегавших от возможных неприятностей, так и, похоже, самих «властей предержащих», приблизивших со временем Карамзина ко двору и сделавших его имя частью официоза. «В новейшее время доказано, – уверенно пишет тот же Старчевский, – что эта молва (о “масонском” характере вояжа Карамзина – А.К.) не имеет никакого основания, и что молодой Карамзин путешествовал на свой собственный счет, уступив часть имения, приходившуюся ему по смерти отца, своему старшему брату, Василию Михайловичу»[1426]. Решающими в определении судьбы Карамзина на следствии по «новиковскому делу» 1792 года[1427] стало свидетельство одного из лидеров московского масонства, князя Николая Никитича Трубецкого (1744–1820), который, лично покаявшись в увлечении мартинизмом, попутно уверенно заявил: «Что же принадлежит до Карамзина, то он от нас посылаем не был, а ездил вояжером (путешественником – А.К.) на свои деньги»[1428].

По каким причинам видные масоны из окружения Новикова дали на допросах реабилитирующие Карамзина показания, и почему следствие удовлетворилось ими и не стало копать глубже, тем самым сохранив для нас литератора и будущего историка, – можно только догадываться. Однако нельзя при этом не отметить, что другой основной «опорой», на которой отрицатели масонской версии заграничной поездки Карамзина вот уже многие десятилетия строят свою позицию, – это свидетельства литератора Н.И. Греча, которому в иных случаях, как известно, не принято особо доверять.

В самом деле, авторитетные исследователи – от М.П. Погодина до Ю.М. Лотмана – охотно цитируют фрагменты из «воспоминаний» Греча, который сразу