Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

и выглядит абсолютно «вставной», ибо в дальнейшем изложении автор полностью воспроизводит концепцию о Карамзине как о вольном путешественнике.

Мне представляется, что к разгадке внезапного отъезда Карамзина в Европу (им самим весной 1789 года не планируемого, тем более – на длительный срок) парадоксальным образом, хотя и с различных сторон, приблизились разные исследователи: интрига против Карамзина шла и изнутри, и извне его близкого окружения.

…Еще в 1975 году крупнейшая исследовательница русской культуры конца XVIII – начала XIX веков Людмила Васильевна Крестова (1892–1978) в одной из своих последних статей «А.И. Плещеева в жизни и творчестве Карамзина» писала: «А.И. (Плещеева – А.К.) огорчалась из-за отъезда Карамзина за границу в 1789 г. и осуждала его врага. Им был, по-видимому, князь Г.И. (?) Гагарин, порвавший в это время с масонами и доносивший Прозоровскому об участии Карамзина в кружке Новикова в “Дружеском обществе”»[1449].

Прежде всего, надо заметить, что, в своем предположении Л.В. Крестова делает акцент на поведении искомого «Тартюфа» во время следствия по делу московских масонов, затеянном новым главнокомандующим Москвы князем И.И. Прозоровским в 1792 году и оставляет в стороне интересующие нас события начала 1789 года, когда Карамзин отправился за границу. Кроме того, в рассуждениях Крестовой, как представляется, содержится досадная описка в инициалах князя Гагарина: речь может идти, разумеется, не о «Г.И. Гагарине»[1450], а о князе Гаврииле Петровиче Гагарине (1745–1807), крупнейшем петербургском масоне шведского обряда, знатоке трудов шведского мистика Эммануила Сведенборга, в то время как Н.И. Новиков и его московские друзья тяготели к немецкими розенкрейцерам. В 1780-х годах князь Гагарин, уловив антимасонские настроения Екатерины II, постепенно свернул деятельность своих лож в Петербурге и вскоре получил назначение на высокую гражданскую должность в Москве – обер-прокурора 6-го департамента Сената. Разумеется, появление в «первопрестольной» знатока эзотерических текстов и масонского гроссмейстера (хотя и иного, чем москвичи, обряда) не могло не остаться незамеченным кругом Новикова, который сделал попытку сблизиться с Гагариным. Похоже, однако, что сам тайный советник Гагарин очень скоро повел двойную игру: вникая в секреты новиковцев, он не прочь был поучаствовать в их разгроме. В 1792 году он станет одним из главных свидетелей на процессе против Новикова и его друзей.

Уже после смерти князя Гагарина, в 1811 году, граф Федор Васильевич Ростопчин, человек, очень близкий в те годы к Карамзину[1451], представит императору Александру I свои «Заметки о мартинистах», где о покойном Гаврииле Гагарине говорилось следующее: «Этот человек был гроссмейстером тайной масонской ложи в Москве и решился пристать к мартинистам; но, узнав, что им грозит гонение, счел за лучшее избавиться от всякой ответственности и выслужиться посредством разоблачения вверенных ему тайн. Он сделался предателем единственно из страха… Это был человек умный, опытный в делопроизводстве, но корыстный, склонный к пьянству, погрязший в долгах и никем не уважаемый»[1452]. Очень вероятно, что эту свою характеристику князя Гагарина Ростопчин, мало сведующий на самом деле в масонских делах, писал со слов близкого к нему Карамзина.

На козни «злых людей», ставших причиной бегства Карамзина за границу, прямо указывают и фрагменты из уже упоминавшегося сентябрьского письма А.А. Петрова, полученного Карамзиным в Женеве: «Я думаю, что теперь ты давно уже в Швейцарии. Усердно желаю, чтобы во всех местах находил ты таких людей, которых знакомство и воспоминание возвышало бы удовольствие, какое ты находишь в наслаждении прекрасною природою и новости предметов, и утешало бы тебя в твоем опыте, что везде есть злые люди. Могу себе представить, что сей опыт часто тебя огорчает, при твоей чувствительности, и приводит в такое грустное расположение, в каком видал я тебя, живши с тобою. Но, не правда ли, что он и дает тебе живее чувствовать цену людей достойных почтения? (курсив мой. – А.К.)»[1453].

Интересно, что Карамзин, цитируя позднее это письмо А.А. Петрова в литературном некрологе на смерть друга («Цветок на гроб моего Агатона»), заменяет слова: «утешало бы тебя в твоем опыте, что везде есть злые люди» на другой вариант: «утешало бы тебя в неприятном опыте, что везде есть зло» (курсив мой – А.К.)[1454]. Незначительное, казалось бы, изменение, внесенное Карамзиным в текст письма Петрова, на мой взгляд, призвано смикшировать тот факт, что речь в аутентичном письме Петрова шла не об абстрактном зле, а о вполне конкретных людях!

Каким именно образом в начале 1789 года двадцатидвухлетний Карамзин оказался замешанным в интриги князя Гагарина, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Однако нам известна развязка тех событий: Карамзин был выведен из-под удара и отправлен за границу – скорее всего, лично Новиковым, не желавшим ни «сдавать» молодого сотрудника, ни ссориться с влиятельным Гагариным. Новиков тогда еще надеялся, что гнев императрицы минует его, и что он по-прежнему будет пользоваться покровительством московского наместника («главнокомандующего») П.Д. Еропкина, чей глава канцелярии («правитель дел») И.А. Барнашев был активным масоном и близким к Новикову человеком.

Начало путешествия

Если принять нашу версию, и т. наз. «путешествие» Карамзина 1789–1790 годов фактически было бегством за границу (по сути – эмиграцией), то карамзинские «Письма русского путешественника» предстают литературно обработанным дорожным дневником эмигранта и, соответственно, должны читаться принципиально иным образом.

Это касается уже самого первого карамзинского «Письма…», помеченного: «Тверь, 18 мая 1789 г.», которое историк и литератор М.П. Погодин назвал ни много ни мало «эпохой в истории Русского слова»: «С него начинается наша настоящая литература»[1455]. Понятно, что в такой ситуации адекватное прочтение этого важнейшего литературного памятника является делом принципиально важным.

Действительно, при новом прочтении, описанные Карамзиным-беглецом чувства расставания с близкими и родиной уже не выглядят нарочитой самоэкзальтацией, ранее списываемой комментаторами на сентименталистские пристрастия автора. Беглец покидает родину на неопределенный срок и без гарантий возвращения, а поэтому и «путешествие в Европу», о котором он когда-то действительно мечтал, окрашивается в совершенно иные тона: «О сердце, сердце! Кто знает: чего ты хочешь? – Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения?.. Но – когда пришел желаемый день, я стал грустить, вообразив в первый раз живо, что мне надлежало расстаться с любезнейшими для меня людьми в свете и со всем, что, так сказать, входило в состав нравственного бытия моего… Простите! Дай Бог вам утешений! – Помните друга, но без всякого горестного чувства (курсив мой. – А. К.)»[1456]. О каком «горестном чувстве» говорит Карамзин? Разумеется, сам «путешественник» вправе и обязательно будет тосковать по оставшимся в России друзьям, но почему эти друзья, провожая Карамзина в Берлин,