Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

а другие – стихи, и что башмачник – столь же благородная профессия, что и поэт. Любая пара рук обладает собственным способом двигаться в мире, и ни один из этих способов не превосходит другие. Точно так же наблюдение за жестом изготовления – когда призвание демистифицировано – открывает его решающее экзистенциальное значение. Можно конкретно наблюдать, насколько потерянно руки снуют по миру, когда не находят «своего» предмета. Когда руки не находят предмета, которому можно придать форму, в котором можно запечатлеть ценность, мир для рук в буквальном смысле не представляет ценности. Они не могут встретиться друг с другом, их движение абсурдно. Разумеется, они могут постигать, понимать, оценивать, производить и исследовать, но они постигают, понимают, оценивают и исследуют именно то, что мир – не для них. И всё же в тот момент, когда руки находят свой предмет, их движение наполняется смыслом. Оно превращается в жест изготовления. С этого момента руки используют для претворения ценности в действительность. Они нашли свое призвание.

Поэтому вполне возможно описать структуру любого жеста изготовления, наблюдая за одним-единственным. Предмет схватывается как принадлежащий рукам сырой материал, практическая рука крепко удерживает его, в то время как теоретическая рука, держащая ценность, надавливает на предмет, чтобы придать ему форму. Так руки давят навстречу друг другу, чтобы совпасть в осуществленной ценности. Разумеется, в ходе этого процесса предмет меняется, но меняются также ценность, форма и идея. Перед лицом упрямой, коварной защиты несформированного предмета теоретическая рука вынуждена подправлять форму, которую она пытается запечатлеть в моделируемом предмете. Это постоянное переформулирование формы под встречным давлением предмета представляет собой «жест творчества». Таким способом руки отпечатывают на предметном мире новые формы.

Наблюдение показывает, что новые формы всегда вырабатываются под давлением, которое оказывает сопротивляющийся предмет. Они создаются не благодаря глубокому вдохновению, как думала романтическая традиция, они не появляются во всеоружии, как Афина из головы Зевса. Все они возникают в опыте столкновения уже сложившихся форм с сопротивлением того или иного материала. «Иметь оригинальные идеи» не означает быть творческим. Сотворение – это разработка идей в жесте делания. Не творят руки и тогда, когда насильственно запечатлевают уже готовые идеи или стереотипы в произвольном материале, как бывает в случае с промышленным производством. Руки лишь тогда действуют творчески, когда в ходе борьбы с едва схваченным сырым материалом им приходится вырабатывать новые идеи, то есть прототипы.

Промышленное производство, которое отличает нашу эпоху и представляет собой насильственное овладение подлежащим информированию посредством стереотипов, ad hoc заготовленным материалом, не является по этой причине творческим изготовлением. Но изготовленные в лаборатории прототипы в действительности не менее далеки от творческих, потому что они представляют собой виртуальные стереотипы. Индустриальное общество приводит к кризису творческой деятельности.

Причиной тому, вероятно, один глубоко укоренившийся предрассудок западной культуры – платоновский предрассудок. Платон смотрел на жест делания так: руки совершают свои движения в двух разных местах. В одном из них (topos ouranikos) существуют вечные и неизменные идеи. В другом (physis) существуют изменчивые предметы. В жесте делания первая рука берет неизменную идею, а вторая – изменчивый предмет, и обе руки сближаются. В результате предмет и идея меняют свою форму. Но поскольку «настоящая» идея измениться не может, идея, происходящая от жеста делания, – лишь «фальшивая» идея. Она всего лишь мнение (doxa). Поэтому Платон, как и подобает крупному землевладельцу, отверг грязный и вульгарный жест художественного ремесла (techne). Он видел в нем предательство по отношению к истинным идеям. И этот предрассудок относительно жеста делания, который в основе своей есть предрассудок против творческого созидания, сопровождает нас и по сей день.

Наблюдая за конкретным жестом сотворения, мы можем заметить, насколько заблуждается Платон в культивируемом отказе пачкать руки. Мы можем наблюдать, что идеи не хранятся на небе, чтобы их разглядывала философия, но что в ходе борьбы теории с сырым, сопротивляющимся миром постоянно возникают новые идеи. Это наблюдение очевидно, и всё-таки предрассудок платонизма стоек. Например, может показаться, что марксистский анализ труда его преодолел, но в действительности и его преследует платоновский призрак созерцаемого неба, на этот раз в форме «материалистической диалектики». Быть может, преодолеть этот предрассудок и окончательно освободить творчество не удастся никогда, потому что эта «диалектическая идеология» навязана симметрией наших рук.

Посредством жеста сотворения руки отыскивают новые формы и запечатлевают их в предметах. Это борьба. Может случиться так, что в этой борьбе рукам – рукам человеческим, а значит, слабым, уязвимым и легко ранимым – будет грозить уничтожение. Разумеется, если такое случится, руки могут отступить или сдаться. В этом состоит жест испуга, и, к сожалению, он нам хорошо известен – крушение творческой деятельности и начинаний из-за грубой глупости мира. Тем не менее у рук, которым грозит опасность, есть альтернатива. Они могут временно отстраниться от непокорного предмета и поискать вокруг что-нибудь такое, что могло бы их усилить, а затем вновь предпринять натиск на предмет. Эта альтернатива – разведать местность вокруг предмета с целью вернуться к нему – есть «жест создания орудия». Это жест делает нечто побочное, чтобы вернуться к первоначальному предмету. Неоднозначный и опасный жест.

В определенном смысле вся проблематика жеста делания целиком скрыта в этой фазе его протекания. Руки отказываются от изначального, «собственного» предмета. Они движутся в окрестности, в предметном мире, чтобы отыскать себе предмет иного рода: предмет, который в некотором отношении будет «похож на руку», но не так уязвим, как она. К примеру, это может быть камень (похожий на кулак) или ветка (похожая на палец). Разумеется, камень и ветка далеко не так сложны, как кулак или палец, но они вполне пригодны для раскалывания и прокалывания. Руки выдергивают эти предметы из их объективного контекста, а затем применяют их против этого контекста. Так применяемые предметы превращаются в упрощенное и более эффективное продолжение рук. Руки хватают, постигают, исследуют и изготовляют эти предметы как раз с целью в конце концов применить их к первоначальному предмету. Прерванный неуступчивостью первоначального предмета жест делания теперь может возобновиться, потому что орудующие инструментом руки стали менее уязвимы.

Неоднозначность и опасность подобной вылазки в место изготовления орудия объясняются тем, что процесс изготовления инструментов и сам образован серией жестов делания. Он и сам есть движение, посредством которого руки стремятся совпасть в предмете, – движение, посредством которого руки хотят отыскать свое призвание. В этом смысле изготовитель инструментов ничем не отличается от любого другого творца. Он является столь же творческим, как и башмачник с живописцем. Однако в этом утверждении скрыто опасное противоречие. Ведь орудие в