Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

его словом, чтобы добраться до другого. Говорящий схватывает мир в словах, которые он адресует другому. Таким образом, внешнее пространство говорящего – это постигнутый в слове мир, за которым стоят другие миры. Говорящий выбирает слова как раз с учетом этого совершенно особого пространства – пространства постижимых проблем и достижимых других, короче говоря – пространства политического. Так он «мыслит».

В любом случае на выбор этот не следует смотреть как на подбор имеющихся слов к назревающим проблемам, то есть как на adaequatio intellectus ad rem, и следует отказаться от любой механической модели, будь то аристотелевская, картезианская или любая другая. Жест говорения показывает, что дело не в ощупывании проблем словами, а в попытке заключить проблемы в футляры слов («категории»). Говорящий – это не охотник за проблемами, который устанавливает слова-ловушки, и не рыбак, ловящий мир в сети слов, сколь бы ни убеждала нас в этом традиционная философия. Напротив, говорящий ищет чего-то другого; его слова – это щупальца, тянущиеся в направлении к другому, и хотя слова эти выбираются с учетом проблем, их главное назначение – в том, чтобы быть понятым другими. Поэтому мышление говорящего – это adaequatio intellectus ad intellectum, и намерение его не в том, чтобы уловить «объективную» истину, а в том, чтобы сделать возможным интерсубъективное понимание. Разумеется, слова выбираются с учетом проблем, но критерием выбора оказывается не только сама проблема, но и понятность слов. Жест говорения – не только эпистемологический, но и эстетический жест.

Только когда мы учитываем, что говорящий по меньшей мере столь же часто говорит с учетом слов, как и с учетом проблем; что он не только приспосабливает слова к проблемам, но и по меньшей мере настолько же часто проблемы – к словам; что он не только хочет высказывать истину, но и по меньшей мере настолько же часто хочет достичь другого; короче говоря, только когда мы учитываем, что говорящий размышляет как живое существо, а не как научный компьютер, – лишь тогда мы можем понять сложность выбора слов. И можно признать, что на этот выбор влияют два ограничивающих фактора: проблемы, которые невозможно схватить словами, и слова, которые невозможно произнести. Поэтому мы по меньшей мере замечаем две формы молчания. Одна относится к тому типу невыразимых проблем, о которых Витгенштейн говорит: о чем нельзя сказать, о том следует молчать. Другая – к типу непроизносимых слов, о которых Библия говорит: не произноси Его имени напрасно. Назовем их, скажем, эпистемологическим и эстетическим молчанием. И можно увидеть по крайней мере два способа прервать молчание: безответственное и бесстыдное говорение – то, которое говорит о том, о чем человек говорить не может, и то, которое говорит о том, о чем говорить не следует; обе эти формы отвергают ограниченность человека, обе они представляют собой эксцесс свободы. Но, с другой стороны, можно сказать, что в этом как раз и состоит мотив говорения: высказать невыразимые проблемы и произнести непроизносимые слова, чтобы раздвинуть границы человеческой обусловленности и расширить пространство человеческой свободы.

Пятая глава

Жест делания

Симметрия наших рук такова, что потребовалось бы повернуть левую руку в четвертом измерении, дабы она могла совпасть с правой. Поскольку такое измерение рукам в действительности не доступно, они навечно обречены быть зеркальным отражением друг друга. Разумеется, мы можем представить себе, что благодаря какому-нибудь сложному манипулированию перчатками или какой-нибудь кинематографической уловке такого соответствия удастся достичь. Но если мы попытаемся это проделать, нас охватит головокружение сродни философскому. Потому что противопоставление рук – одно из условий человеческого бытия, и, если мы представляем себе их конгруэнтность, мы тем самым представляем себе, что переступили через основоустройство человека. Тем не менее до известной степени мы можем через него переступить: мы можем совершить жест, посредством которого обе руки будут приведены в соответствие. Разумеется, это будет не тот «пустой» жест, когда мы прикладываем одну ладонь к другой. Этот жест как раз подтвердит противоположность обеих рук. Но мы можем попытаться достичь конгруэнтности рук в каком-нибудь препятствии, в какой-нибудь проблеме или предмете. Таким «полным» жестом окажется делание (Machen). Этим жестом на предмет давят с двух сторон, дабы обе руки могли встретиться. Под давлением предмет меняет форму, и эта новая форма, эта запечатленная в предметном мире «информация», – один из способов переступить через основоустройство человека. Потому что это один из методов сделать так, чтобы обе руки совпали в предмете.

Слова, которые мы используем, чтобы описать это движение наших рук – «брать», «хватать», «схватывать», «манипулировать», «производить», «изготавливать» – превратились в абстрактные понятия, и мы часто забываем, что значение этих понятий было отвлечено от конкретных движений наших рук. Это позволяет осознать, насколько процесс нашего мышления формируется нашими руками посредством жеста делания и того давления, которое они оказывают на предмет в попытке соединиться друг с другом. Если мы представим себе существо, как и мы, наделенное мышлением, однако не имеющее рук, мы представим совершенно иное мышление, чем наше. Предположим, что мозг осьминога был бы похож на наш. Тем не менее он никогда не сможет ни постигать, то есть схватывать, ни давать определения, ни делать расчеты, поскольку всё это – аспекты движения наших рук (только если он не станет жестикулировать щупальцами, будто руками). Чтобы понимать, как мы мыслим, необходимо взглянуть на наши руки: на пальцы и на то, как большой палец противопоставлен остальным; на то, как покоятся кончики пальцев; на то, как рука раскрывается ладонью, а закрывается – кулаком; на то, как руки противопоставлены друг другу.

Чтобы описать наше положение в мире, недостаточно сказать, что мир – на «расстоянии вытянутой руки». У нас две руки. Мы обнимаем мир с двух противоположных сторон, и поэтому мир становится доступен восприятию, постижению, пониманию и действию. Мы охватываем его не с восьми сторон, как осьминог. Благодаря симметрии наших противопоставленных друг другу рук мир для нас «диалектичен». Мы можем вообразить, что мир антропоморфен. Но эта фантазия не «практична» («удобна для рук»), потому как мы не можем ее «ухватить», «схватить», «сделать с нею что-нибудь». Для нас мир обладает двумя сторонами: хорошей и плохой, прекрасной и отвратительной, ясной и темной, правой и левой. И если мы схватываем целостность, мы схватываем ее как конгруэнтность двух противоположных сторон. Так понимаемая целостность есть цель жеста делания.

Жест делания навязан структурой наших рук, состоящей в том, что они стремятся к целостности («совершенству»), однако он обречен никогда не достигать этой целостности. Потому что симметрия