Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

вглядываемся в привычное, и потому, стоит нам присмотреться, они кажутся новыми и удивительными. Но жест любви мы не замечаем, потому что под давлением общества он отодвигается в сферу приватного, а значит – согласно определению приватного – и в сферу невидимого, и когда благодаря встречному давлению он просачивается в сферу публичного, то выглядит как вызывающий жест, что, само собой разумеется, изменяет его характер, который, уж конечно, не имеет отношения к эксгибиционизму и позерству. Стало быть, в случае с жестом любви речь идет об одном из тех немногих жестов, которые, как, например, размахивание флагом или потрясание оружием, можно прямо или косвенно увидеть везде – на плакатах, в газетах и телевизионных программах, так что задачей феноменологии становится стереть наносной слой покрывающего их эксгибиционизма. Только вот в случае с жестом размахивания флагом мотивом выступает эксгибиционизм. Этот жест порнографичен по своей сути, и задача феноменологии – увидеть за эксгибиционистской позой его эксгибиционистскую сердцевину. В то время как при жесте любви, эксгибиционизму которого мы подвержены сегодня гораздо больше, чем эксгибиционизму размахивания флагом, эксгибиционизм добавляется как нечто чуждое, и задача феноменологии – посредством депорнографирования выявить сердцевину жеста, которой грозит опасность затеряться.

Всякое рассмотрение жеста любви нужно начинать с вездесущности его прямых и косвенных изображений. Мы прямо-таки блуждаем среди образов этого жеста, то есть наш кодифицированный мир – это секс-шоп, который отличается от специализированных магазинов тем, что использует жест как приманку и средство сбыта не связанных с сексом товаров. Подобная пансексуализация нашего кода (на плакатах и витринах сексуальные коннотации обретает всё, включая бензин и кошачий корм) подчиняется диалектике, которая к жесту любви имеет как раз мало отношения, но, конечно, сложными путями оказывает обратное действие и на сам этот жест. Сексуализация кода первоначально была реакцией на викторианскую чопорность, но она отрицает себя столь быстро, что, с одной стороны, требует постоянного усиления, а с другой – постоянной рекодификации, чтобы не скатиться до своей противоположности – притупленной десексуализации. В отличие от большинства других жестов, жест любви допускает меньше вариаций (несмотря на приумножение позиций), и этот факт, безусловно, помогает его лучше понять. Можно, к примеру, по-разному писать, плавать или петь, но при этом не любить столь же содержательно. И для сексуализации кода это составляет проблему, потому что этому коду, дабы не впасть в диалектическую противоположность, нужно постоянно изобретать новые вариации жеста. Такого рода усиление и рекодификация жеста, в свою очередь, всё дальше уводят от того, что в нем существенно, а именно: уводят прочь от конкретного жизненного опыта в сферу техновоображаемого, и сообщения, которые мы получаем, обретают сексуальные коннотации, едва ли связанные с любовью в конкретном смысле. Через обратную связь это оказывает немалое влияние на жест любви. Сам жест становится техновоображаемым, то есть техническим, воображаемым и кодифицированным, а потому становится вопросом того искусства, которое связывает научные теории с опытом ручного труда. Можно даже утверждать, что жест любви относится к тем немногочисленным жестам, при которых широкие массы одновременно применяют и научные теории, и накопленный опыт. И из-за этого утрачивается способность любить.

Можно, конечно, попытаться исключить весь этот комплекс сексуализированного кода из рассмотрения жеста любви и сосредоточиться на самом жесте, как он известен по собственному опыту. Но такая попытка обречена на провал, потому что невозможно отделить собственный опыт от социальной программы. Часто подчеркивается, что жест любви следует четко отделять от жеста продолжения рода и что таблетка – в особенности женщине – позволяет это различие проводить. Это верно, но это еще не всё. Не менее важно различие между сексуальным жестом и жестом любви, при котором важную роль играет кодифицированная программа, в соответствии с которой мы живем. Огрубляя, можно сказать, что отныне мы запрограммированы на жест продолжения рода и сексуальный жест, а не на жест любви. И когда нам временами всё-таки доводится его совершить, то происходит это всё равно, так сказать, как личное открытие, резко противопоставленное пансексуальной программе нашей культуры.

Трудность попытки высвободить жест любви из его переплетенности с сексуальным и репродуктивным жестом не только восходит к сложности конкретной ситуации самого жеста, но и прежде всего имеет языковую основу. Словом «любовь» зачастую неточно обозначают все три жеста, поскольку вместе со способностью любить мы утратили и способность точно мыслить любовь. Греки, например, отличают эрос от филии, харизмы, эмпатии и ряда других понятий любви, в то время как мы в лучшем случае отличаем половую любовь от любви неполовой и посредством этого различия только размываем понятие любви. Потому что, когда говорят, что сексуальная революция приводит к так называемой свободной любви, когда политической программой становится «Make love, not war»[3], а значит – оргазм вместо патриотизма, речь идет о неосознанном отождествлении сексуальности с любовью. Ошибочность подобного отождествления становится понятна не только по конкретному жизненному опыту: можно обладать сексуальным опытом, но не обладать опытом любви, и наоборот – обладать опытом любви, не имея сексуального опыта. Ошибка отождествления становится яснее и в тот момент, когда мы рассматриваем кодифицированный характер сексуального жеста, который прямо-таки исключает любой жест любви. Сексуальный жест стал настолько техновоображаемым, что для многих фаллос становится фаллическим символом. В подобном высококодифицированном универсуме сексуальности для любви не остается места и жесту любви приходится утверждать себя вопреки жесту сексуальности. Быть может, эта культурная ситуация не уникальна в истории (вспомнить хотя бы любовную поэзию Катулла), однако для нынешней ситуации она характерна.

Несмотря на то, что отличать сексуальность от любви необходимо, связь этих контекстов отрицать нельзя. Стоит нам только попытаться отрицать (и так случается на обеих сторонах – и на стороне морализирующе-импотентной, например в западных фильмах, и на стороне коммерчески-порнографической, например в рекламе холодильников), как окажутся утрачены и сексуальность, и любовь. Потому что отделенная от любви сексуальность превращается в смехотворное, тягостное, механическое, напоминающее тяжелый труд движение, которое показывают в порнографических фильмах. А любовь, отделенная от сексуальности, становится слащавым притворством, которое столь же мало относится к подлинной любви, как произнесение символа веры – к подлинной вере. Нам следует принять как характерный для сегодняшней ситуации факт, что мы можем исключить жест продолжения рода из контекста, но в случае жеста любви – несмотря на сверхкодированность сексуального жеста – сделать этого нельзя. Иными словами, чтобы аутентично любить, мы должны совершать сексуальные жесты, хотя из-за техновоображения эти жесты противоречат жестам любви. И это всего лишь иной способ сказать, что вскоре мы утратим способность любить.

На сказанное могут возразить, что речь