Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

силу своего онтологического статуса не относится к предметам, которые необходимо «ин-формировать». Это предмет, служащий для того, чтобы придавать форму другим предметам. Больше того, чтобы произвести орудие, нужно в практически бесконечном регрессе произвести другие орудия. И вдобавок орудия и орудия орудий занимают руки, и занимают настолько, что те забывают о первоначальном предмете. Отлучка в мастерскую может поэтому занять столетие (как в случае Нового времени), а первоначальный предмет исчезнет за горизонтом поля деятельности. Такова сегодняшняя ситуация индустриального общества: его внимание приковано к производству орудий и орудий для орудий, а первоначальный предмет жеста делания пребывает в забвении.

Но чем это опасно? Если производство орудий труда похоже на любое другое делание, если руки находят в этом жесте свое призвание и через него могут совпасть друг с другом, затем вообще различать исходные и производные предметы? Ответ гласит: потому что орудия оснащенных рук непохожи на голые руки. Орудие стимулирует руки, а оснащенные орудиями руки стимулируют орудия. Чтобы понять эту вызванную орудием метаморфозу рук, нужно вернуться к изначальному описанию жеста делания.

Он представляет собой господствующий и империалистический жест, который отрицает предметный мир. Но с этической точки зрения в этом жесте нет ничего неправильного. Он направлен против предметного мира, а мир этот не обладает ценностью. Только благодаря жесту делания этот мир впервые становится «ценным». Именно руки запечатлевают в мире ценности. И голые руки кончиками пальцев, ладонями, всей своей чувствительностью способны ощутить разницу между предметом и человеком. Предмет тверд, инертен, он просто находится тут, в то время как человек отвечает рукам, которые касаются его рук. Руки не могут взять человека, потому что человек отвечает на жест хватания своим собственным, соответствующим жестом. Поэтому руки могут узнать себя в другом, и такой жест рукопожатия – не то же самое, что жест делания. Разумеется, руки могут ошибиться и принять человека за предмет. Они могут превратить другого в вещь, они могут применить к нему силу, чтобы суметь его схватить. Но с принципиальной точки зрения в предметном мире голые руки движутся, совершая жесты делания, а в социальном мире – совершая иные жесты.

И всё-таки снабженные орудиями руки не обладают чувствительностью голых рук. Они не могут отличить предмет от человека. Теперь можно обработать, изготовить всё. Люди стали предметами: их можно понимать, исследовать, изготовлять, их можно даже сделать орудиями, изготавливающими орудия. Для оснащенных орудиями рук, позабывших свой первоначальный предмет, социальный мир перестал существовать. Их жест делания аполитичен и неэтичен. В оснащенных орудиями руках царит особый солипсизм: они в этом мире одни, они больше не способны признать других рук. И это опасно, потому что, когда нет других, делание превращается в абсурдный жест. Опасность жеста изготовления орудий поэтому состоит в том, что первоначальный предмет, а вместе с ним и разница между предметом и человеком, оказываются позабыты.

Когда первоначальный предмет не забыт, оснащенные орудиями руки возвращаются к нему, чтобы сломить его сопротивление. Теперь они могут добраться до самого его ядра и там достичь соответствия. Процесс этот сложен. Орудие вместе с руками проникает внутрь предмета. Под давлением рук и орудия предмет изменяется. Запечатлеваемая на нем форма – ценность – меняется не только из-за неподатливости предмета, но и из-за формы инструмента. В конце концов изготовленный продукт запечатлеет воздействие не столько самих рук, сколько инструмента. Наконец претворенная в действительность форма, словно зеркало, отразит изначально задуманную форму, неподатливость предмета и работу инструмента. Поэтому результат перестанет быть произведением рук. Однако в предмете обнаружится новое, «четвертое» измерение – измерение ценности. В этом измерении руки смогут стать конгруэнтны друг другу. Этот жест, в котором руки возвращаются к первоначальному предмету, чтобы наконец в него проникнуть, есть «жест осуществления».

Взглянем на результат жеста делания – произведение с его двумя наиболее заметными аспектами. Во-первых, предмет стал «ценным». Во-вторых, руки «осуществили» себя, ценность стала объективной. Но есть и третий аспект произведения – провал. Не только потому, что предмет оказался не таким, каким должен был, а первоначально задуманная ценность не реализовалась, но и потому, что две руки, соединившись, совпали не «полностью». Первая причина настроения провала, которым охвачено готовое произведение (причина, которую Платон считал «предательством истинной идеи»), скорее теоретическая: первоначально задуманная форма была лишь идеологией. Но вторая причина имеет экзистенциальный вес. Обе руки в предмете бесконечно сближаются друг с другом, но их окончательное совпадение никогда не случится. Тут пограничная ситуация. Ни в какой момент времени нельзя будет сказать, что произведение закончено. Всегда остается дистанция, какой бы бесконечно малой она ни была, и она разделяет обе руки в предмете. Интеграция рук в предмете, то есть «целостность», всегда ускользает. С точки зрения представления об «окончательной готовности» предмет всегда будет оставаться не доделан. Жест делания – это бесконечный жест.

И всё же он подходит к концу. Он оканчивается, когда руки отстраняются от предмета, ладони широко распахиваются, и предмет начинает свободно скользить в контексте культуры. Этот жест нам известен. Это жест принесения в жертву, отречения и дара: «жест приношения». Жест этот руки совершают не тогда, когда они довольны произведением, но когда они знают, что продолжение жеста делания не имеет для произведения никакого значения. Руки выставляют произведение, когда они больше не могут сделать его еще более завершенным.

Но это не всё. Разумеется, это последняя фаза жеста делания, однако она совсем непохожа на другие фазы. Жест делания – это жест ненависти. Он отделяет, исключает, подвергает насилию, видоизменяет. Жест приношения, напротив, – это жест любви. Он одаривает, отдает, предоставляет себя, сдается. Преподнося свое произведение, руки предлагают себя рукам другого. Они опубликовывают свое произведение, делают его публичным. Жест приношения – это политический жест. Это жест открытия. Жест делания оканчивается раскрытием рук навстречу другому. С точки зрения его окончания жест делания таким образом представляет собой адресованный другому жест любви. Целостность, которую руки ищут, но никогда не находят в предмете, – это жест разочарованной любви. Это специфически человеческий жест. Он стремится преодолеть основоустройство человека, проходит через отречение, а заканчивает любовью.

Шестая глава

Жест любви

Пожалуй, едва ли можно предохраниться от двух опасностей, между которыми лавирует феноменология жеста любви, – сенсационности и ханжества, и всё-таки из-за них вопрос сразу же погружается в особую атмосферу, присущую этому жесту. Потому что они показывают, что покровы, скрывающие этот жест от глаз, сотканы не привычкой, как в случае большинства других жестов, а репрессией. На большинство жестов мы не обращаем внимания, потому что не