Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

любви. Это трагично и с индивидуальной, и с социальной точки зрения. Ведь благодаря жесту любви мы растворяемся в другом и тем самым превозмогаем наше отчуждение. Без жеста любви всякий коммуникативный жест становится ошибкой. Или, как говорили раньше, грехом.

Седьмая глава

Жест разрушения

Жесты – это телесные движения, в которых обнаруживает себя вот-бытие. Из них можно вы́читать, как жестикулирующий есть в мире, и сделать это можно именно потому, что жестикулирующий убежден, что совершает свои движения произвольно, хотя при этом он понимает, что они, как и любые движения, обусловлены. Указание на причины (каузальное объяснение) его не удовлетворит. Даже если бы я перечислил все причины, которые объясняют, почему я закурил трубку, я всё равно останусь при мнении, что мог бы вместо этого жевать жвачку. Если я задаюсь вопросом, почему курю трубку, я спрашиваю не о причинах (не о каузальных, научных объяснениях), а о мотиве (побудительном основании). Каузальные объяснения «прочитывают» мир, в котором мы существуем; объяснения мотивов «прочитывают» то, как мы в нем существуем. Побудительные основания, а значит, и решения, не относятся к компетенции науки. И как раз то обстоятельство, что жесты не могут быть удовлетворительно прояснены с научной точки зрения, позволяет «вычитать» в них вот-бытие.

Вопрос, который поднимает жест разрушения, – это вопрос зла. Вопрос о том, наличествует ли воля к разрушению, – не научный, это ненаучное вопрошание о жестах, при совершении которых воля к разрушению была свободно выбрана в качестве мотива. Поэтому он касается не «так называемого зла», а зла в собственном, этическом смысле.

То обстоятельство, что вопрос этот формулируется на немецком языке, – одновременно преимущество и трудность. Немецкий, разумеется, относится к западным языкам, однако, в отличие от других, он не так сильно привязан к латинским корням. «Разрушение» и «деструкция» означают не совсем одно и то же, и разница эта затрудняет, но вместе с тем обогащает наш диалог. «Деструкция» означает скорее разбор и демонтаж, чем разрушение, а «разрушение» – скорее дезобструкцию, или устранение помехи, чем деструкцию. Ибо «разрушение» направлено на отрицание того, что мешает, а деструкция – на отрицание того, что возведено. Только приравняв то, что мешает, к тому, что было возведено, можно было перевести «разрушение» как «деструкцию». Вопрос, относится ли – и насколько – зло к разрушению, или же, напротив, оно относится – и насколько – к деструкции, будет растолкован на двух конкретных примерах.

Когда заключенный ходит кругами по камере, он натыкается на четыре стены (и бьется о них). Даже если столкновение сильное, в нем не следует видеть жест; не будет жестом и россыпь отчаянных ударов кулаками по стенам, даже если при этом одна из стен окажется пробита. Во всех таких случаях речь идет скорее о рефлексах, вызванных столкновением со стенами. Но стоит заключенному принять решение обследовать стены в местах швов, чтобы узнать, в каком месте их можно пробить, тогда такое поведение неизбежно будет названо жестом разрушения, даже если его действие никак не скажется на стенах. Поэтому от других движений жесты отличаются не действенностью, а тем фактом, что через них дает о себе знать решение; что они – феномены, располагающиеся на этическом уровне действительности, обнаружения вот-бытия. Словом, они «мотивированы».

В данном случае решено, что стены мне мешают, и потому их следует разрушить, хотя, скорее всего, это не удастся. Такое решение выступает мотивом жеста. Это ясно, если взглянуть на него теоретически. Можно заметить, что жест разрушения сближается с жестом труда. Труд – это жест, мотив которого лежит в решении сделать нечто другим, не тем, что оно есть сейчас, потому что оно не таково, каким должно быть. Как и труд, разрушение решает, что нечто – не таково, каким должно быть. В отличие от труда, однако, разрушение не решает сделать нечто иным – оно решает его устранить. Оно отрицает не так-бытие своего объекта, но вообще сам объект как мешающий. Из этого можно было бы заключить, что разрушение – радикальнее, чем труд. Но это было бы ошибкой. Оно менее радикально, потому что его решение не добирается до корня долженствования-не-быть. Оно не располагает образцом долженствования. Труд революционен. На место того, что не должно быть, он ставит то, что должно быть. Разрушение не революционно: оно, конечно, отрицает, но не диалектически. В жесте разрушения обнаруживается вот-бытие, которое менее радикально существует в мире, нежели то, которое артикулируется в жестах труда.

В приведенном примере разрушение и деструкция совпадают. Ведь чтобы разрушить стены, заключенному придется разобрать камни, из которых они сложены. Стены мешают ему, потому что они так сложены из камней, что не дают ему (и всякому, кто в них заперт) вырваться на свободу. И хотя в случае с его жестом речь в равной степени идет о разрушении и деструкции, у нас не складывается впечатления, что здесь мы имеем дело со злом. Не происходит ничего злого, потому что намерение жеста идет дальше разрушения и деструкции (а именно: он стремится вырваться из клетки). Мотив жеста – это разрушение стен с целью освободиться. Что жест не является злым, становится понятным не из самого жеста, а из намерения, трансцендирующего сам жест.

Рассмотрим пример другого жеста. Возьмем шахматиста, который в ходе игры оказался в безнадежной ситуации. Если, не справившись с нервами, он переворачивает доску, в этом не следует видеть жест разрушения. Это пример поведения, вызванного нервным напряжением. А вот если он решает опрокинуть доску, чтобы избежать ожидаемого или уже привычного поражения, тогда необходимо говорить о жесте разрушения. Для этого жеста характерно, что он представляет собой «ход» в шахматной игре, а не привходящую акциденцию, «происшествие» – как в случае нервного опрокидывания доски. Разрушительный жест не относится к «несчастным случаям на производстве» (как не относился к ним нацизм), он представляет собой этический феномен: «мотивированное» движение. Не случай и не неизбежность (которые, как мы знаем, располагаются на одном и том же уровне действительности), но свобода – вот настроение, в котором совершаются жесты разрушения как этические феномены.

Опрокидывание доски – это «ход» в шахматной партии: один из тех жестов, которые могут быть совершены в универсуме игры. Но это «ход» не по правилам. Разрушитель поэтому не тот, «кто перестал вести партию», а тот, кто решил ее продолжить в обход правил. Только это решение показывает, что правила ему мешают. Если бы он перестал играть, тогда они не могли бы ему мешать. Он решает разрушить мешающие ему правила (опрокинуть доску, избежав неминуемого поражения)