Читать книгу - "Наполеон: биография - Эндрю Робертс"

и максимального территориального расширения, но ошибки Наполеона предвещали ей беду. Большей доли этих ошибок можно было бы избежать, и во многих своих затруднениях, как теперь понятно, виновен он сам. Так, у Наполеона не было необходимости открыто ссориться с папой римским, а тем более арестовывать его. Спешка при заключении династического брака оскорбила Александра и усилила его подозрения насчет Польши, хотя Наполеон не собирался восстанавливать королевство. Брака с австрийской эрцгерцогиней никак не было достаточно для того, чтобы Вена смирилась с суровым Шёнбруннским договором. Массена следовало оказать должную поддержку или вовсе не отправлять его в Португалию. (Или, что еще лучше, Наполеону следовало самому сразиться с Веллингтоном.) Было ошибкой доверить вышедшему из доверия, озлобленному Бернадоту Швецию, столь важную в стратегическом отношении. И не стоило оставлять явную измену Фуше фактически без возмездия. Кроме того, Наполеону следовало понять, что новая система лицензирования в рамках континентальной блокады воспринимается как лицемерная и в самой империи, и союзниками – и особенно в России. Хотя Александр перевооружался и планировал реванш, Великая армия в ее нынешнем состоянии была более чем способна выдержать пограничное столкновение с русскими в Германии, особенно если принять в расчет союз Наполеона с Австрией, скрепленный его женитьбой на Марии-Луизе. Ни один противник не угрожал существованию крупнейшей империи Европы после Римской – крупнее даже государства Карла Великого. Лишь сам Наполеон представлял для нее угрозу.

Часть третья

Отречение

Россия

Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат и наша зима[213].

Александр I – Коленкуру, начало 1811 года

Никогда не просите у Фортуны больше, чем она может дать.

Наполеон на острове Святой Елены

Значительную часть года Наполеон объезжал империю, неизменно с головокружительной скоростью. Осенью 1811 года он всего за 22 дня посетил 40 городов, причем из-за шторма на два с половиной дня задержался во Флиссингене на борту корабля «Charlemagne», а еще на день – в Живе, когда река Маас вышла из берегов. Гораздо больше панегириков Наполеона интересовали сухие данные. Однажды, когда мэр с большим трудом заучил речь, Наполеон «едва дал ему время преподнести ключи; после этого кучеру моментально приказали гнать, и мэр остался сотрясать воздух». Мэр, возможно, утешился, увидев на следующий день в Le Moniteur текст своей речи целиком вместе с репортажем о вручении ключей. «“Никаких речей, господа!” – этим обескураживающим обращением Бонапарт прерывал трясущиеся депутации», – вспоминал чиновник Теодор фон Фабер{2077}. Вопросы, которые Наполеон задавал мэрам, свидетельствовали о ненасытной жажде информации. Так, мэр мог ожидать расспросов о демографии, уровне смертности, доходах, пошлинах, муниципальных сборах, лесных угодьях, рекрутском наборе, местных гражданских и уголовных процессах, и Наполеон обязательно задавал их, но кроме этого он хотел знать и такое: «Сколько вынесенных у вас приговоров отменил кассационный суд?» и «Изыскали ли вы средства для того, чтобы обеспечить приходским священникам пристойное жилье?»{2078}.

«[Россия упорно действовала против правил, чему достаточно представить] только одно доказательство, – писал Наполеон царю Александру 4 ноября 1810 года, – а именно: колониальные товары, появившиеся на последней Лейпцигской ярмарке, были доставлены туда на семистах возах, пришедших из России… в настоящее время вся торговля этими товарами производится через Россию. Наконец, тысяча двести кораблей, которые англичане конвоировали на двенадцати военных судах и которые скрывались под шведскими, португальскими, испанскими и американскими флагами, свезли часть своих грузов на берег в России»[214]{2079}. Далее в письме содержалась просьба Наполеона конфисковать «все ввезенные англичанами товары». В декабре он приказал Шампаньи предупредить русского посла в Париже Александра Куракина и одновременно поручил Коленкуру передать царю: если Россия – прямо нарушая Тильзитский договор – откроет свои порты для судов с английскими товарами, война окажется неизбежной{2080}.

19 декабря 1810 года Наполеон аннексировал Гамбург, Бремен и Любек и другие ганзейские города, главным образом с целью пресечь ввоз контрабанды через северо-западное побережье Германии. Это стало четвертым за год актом аннексии и, как и аннексия Рима, Ганновера и Голландии, было непосредственно обусловлено стремлением Наполеона к победе в экономической войне с Англией. Однако введение прямого управления этими территориями не имело ни географического, ни торгового смысла без обладания также и Ольденбургским герцогством (5180 квадратных километров) на левом берегу Везера. Регентом его был Петр-Фридрих-Людвиг, свекор великой княгини Екатерины Павловны, сестры русского царя. Несмотря на неоднократные предупреждения Наполеона, Ольденбург продолжал почти открыто торговать с Англией и стал напоминать огромный склад контрабанды{2081}. Хотя Тильзитский договор гарантировал независимость герцогства, Наполеон решил закрыть эту лазейку и аннексировал Ольденбург в тот же день, что и ганзейские города. Месяц спустя он предложил Петру в качестве компенсации Эрфурт (с территорией вшестеро большей), и это задело Александра еще сильнее{2082}.

Франко-русские противоречия возникли задолго до Наполеона. Людовик XVI помогал туркам противостоять экспансии России и действовал сообща со шведским королем Густавом III на Балтийском море{2083}. Русские правители после Петра I (в конце XVII века он посетил все, кроме версальского, крупные европейские дворы) обратили взгляд на запад, и основание Санкт-Петербурга это подтвердило. Александр, аннексировав Молдавию и Валахию, вывел русских к Дунаю и теперь с жадностью взирал на балканские владения Турции. При бабке Александра Екатерине II (немке, которая долго видела во Франции вероятного соперника) Россия в 1772–1795 годах трижды участвовала в разделах Польши. Отец Александра Павел I стал Великим магистром иоаннитов и отправил знаменитого полководца Суворова в Ломбардию и Швейцарию. Таким образом, притязания России на статус великой европейской державы очень стары и почти всегда приводили к напряженности в отношениях со страной, доминировавшей в определенный период на континенте. Большую часть XVIII века и, конечно, к началу наполеоновской эпохи такой страной была Франция.

Еще до аннексии Наполеоном Ольденбурга Александр планировал новую войну с Францией{2084}. И военный министр Барклай де Толли, и советник генерал Эрнст фон Пфуль, и французский эмигрант граф д’Аллонвиль, и бывший царский адъютант граф Людвиг фон Вольцоген с октября 1810 года представляли царю подробные планы военных действий, описывавшие все возможные ситуации при наступлении и обороне. В начале декабря Барклай де Толли составил план оборонительного сражения по обеим сторонам от Припятских болот (юг современной Беларуси и север Украины) после молниеносного превентивного удара по базам Наполеона в Польше{2085}. Александр – восторженный друг (как надеялся Наполеон) в Тильзите, несколько более равнодушный союзник в Эрфурте – теперь все больше казался потенциальным противником.

Из-за наложенных в Тильзите торговых ограничений русская казна испытывала нарастающий дефицит: в 1808 году она недосчиталась 126 млн, в 1809 году – 157 млн, в 1810 году – 77 млн рублей[215]. Государственный долг вырос в 13 раз, что негативно сказалось на курсе национальной валюты. В 1808 году объем российского балтийского экспорта снизился до ⅓ от показателей 1806 года{2086}. 19 декабря – в тот день Наполеон аннексировал Ольденбург и ганзейские города – царь Александр ответил, утвердив Положение о нейтральной торговле, согласно которому с конца года русские намеревались возобновить торговлю с нейтральными странами (например, с Америкой), но не с Англией и запретить ввоз одних предметов роскоши из Французской империи, а ввоз других, например вина, обложить высокими пошлинами{2087}. Камбасерес счел, что Положение о нейтральной торговле «разрушило… торговые отношения с Россией и… показало истинные намерения Александра»{2088}. Все произведенные в Англии товары предполагалось сжигать, но та же участь ждала определенные ткани (в том числе шелковые) из Франции и стран Рейнского союза. Узнав об этом, Наполеон сказал: «Я скорее позволю ударить себя по щеке, чем стану смотреть, как жгут произведения промышленности, плоды труда моих подданных»{2089}.