Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

гражданский долг», снабжая государство и армию продовольствием. Пьяные выходки, убийства, избиения, кражи и разрушение домов отмечались в Смоленской, Подольской и всей Бессарабской губернии. В войсках основным желанием повсеместно стал «мир во что бы то ни стало»[1139]. Все больше и больше солдат направлялось домой, сжимая в руках оружие, и офицеры и комитеты не желали или были не в состоянии остановить их. Вывод был ясен: до наступления зимы нужно было заключить мир, иначе в окопах не осталось бы ни одного солдата. Американский историк Аллен Уайлдмен, профессор Университета Огайо, называл это солдатским плебисцитом за мир[1140].

Реальное число дезертирств за сентябрь — октябрь 1917 года неизвестно, а официальные данные, вероятно, отражали желание многих штабных работников преуменьшить их размах[1141]. Понятно, что бунт на фронте оставил Временное правительство без боеспособной армии, которая была бы в состоянии его защищать, — в обычных обстоятельствах важнейшего орудия насилия, монополизированного государством. Солдаты «голосовали ногами», засыпая комитеты и командиров прошениями, в которых говорилось о «семейных обстоятельствах», требующих их присутствия. Даже не получая формального разрешения, они массами бросали позиции — порой целыми частями с их комитетами во главе. Они еще чаще, чем прежде, захватывали пассажирские вагоны, занимались грабежами на железной дороге и терроризировали простых пассажиров[1142]. Для офицеров эти недели были одними из самых трудных за всю войну. Сентябрь, как правило, был временем пополнения запасов в преддверии зимы. Солдаты ожидали выдачи теплой одежды и зимней обуви. То, что у революционного режима, работающего на благо народа, ничего не получалось, с готовностью объяснялось следствием буржуазной продажности, о чем громко заявляла большевистская газета «Окопная правда». Несомненно, вслед за падением Корнилова личной безопасности лишились те, кто выносил суровые приговоры, за которые так решительно выступал бывший верховный главнокомандующий.

Если деревня бурлила задолго до Корниловского мятежа, то тысячи новоприбывших, вернувшихся домой с фронта в сентябре и октябре, взбудоражили ее еще сильнее. Закаленные и ожесточенные солдаты, возвращавшиеся по домам вместе со своими винтовками. Они во многом способствовали дальнейшей радикализации родных сел. Многие привыкли силой добывать требовавшееся им продовольствие, и сопутствующее насилие стало для них обычным делом. Свидетельством солдатского озлобления и безразличия к страданиям гражданского населения стало разграбление Тарнополя войсками А. А. Брусилова, спасавшимися бегством после июльского наступления — один из самых прискорбных инцидентов такого рода за всю войну. Несомненно, тонкая грань между институционализованными армейскими практиками реквизиции и откровенным грабежом после Корниловского мятежа по большей части совершенно размылась в деревне, усиливая соответствующие тенденции, корни которых могли восходить к русской крестьянской культуре.

Какую бы роль ни играл этот фактор, на крестьянский менталитет вообще постоянно воздействовал страх голода, как следует из работы российского историка О. С. Поршневой, развивающей применительно к революционной России аргумент антрополога Джеймса Скотта о том, что крестьянское поведение определялось не только материальной, но и моральной экономикой. По мнению Поршневой, военные травмы и неурядицы не могли не усилить те элементы крестьянской моральной системы, которые оправдывали применение силы, снижали ценность человеческой жизни и даже влияли на сущность крестьянских религиозных представлений[1143]. Такие меньшевистские издания, как «Рабочая газета», насаждали эти ассоциации. Под рубрикой «Бунты» в сентябре 1917 года газета представила своим читателям подробную хронику волнений в провинции.

Русский историк-архивист и политик-меньшевик Б. И. Николаевский, эмигрировавший из Советской России в 1922 году, своими работами — особенно позднего периода — в значительной степени заложил социальные и политические демократические основы социал-демократического Большого сюжета. Во время революции он с тревогой писал о нарастании волны анархизма в деревне, ссылаясь на сообщения о погромах, убийствах и прочих ужасах, почти ежедневно появлявшиеся в газете[1144]. В начале сентября 1917 года крестьяне разорили имение А. И. Шингарева. Они вырезали весь скот, разграбили запасы и так напугали его жену, что она вскоре умерла.

Следуя Большому ленинскому сюжету, советские историки до 1989 года прилежно собирали факты, демонстрировавшие размах социальных волнений после Корниловского мятежа. Было время, когда едва ли не легион исследователей занимался учетом всех инцидентов, упомянутых в газетах, а также в полицейских донесениях, предназначенных для Министерства внутренних дел. Так, в одном из сборников, охватывающем 48 губерний и 29 областей, фигурировало около 180 случаев захвата или разгрома имений в августе 1917 года. Они были почти поровну разделены на «организованные» и «неорганизованные». В книге были обозначены также 69 случаев захвата урожая и 115 случаев захвата лугов и сенокосов. Сведения за сентябрь включали 186 случаев захвата или полного разгрома имений, 57 случаев захвата собранного урожая и 63 случая захвата лугов и сенокосов. Самое большое число таких инцидентов якобы произошло в Казанской, Пензенской, Рязанской и Тамбовской губерниях, однако они фиксировались по всей стране, включая даже Архангельскую губернию[1145].

Хотя эти данные охватывают целый спектр инцидентов в различных губерниях, постсоветские историки в целом сходятся в том, что касается их относительной значимости, подчеркивая, что многие из них, если не большинство, происходили с подачи самих сельских властей, действовавших без оглядки на представителей центрального правительства или местные и региональные советы. Например, по мнению британского историка Орландо Файджеса, профессора Лондонского университета, крестьянские комитеты и сельские сходы к осени 1917 года стали фактически автономными властями, располагавшими своей собственной милицией. Признаки того, что новый урожай в Поволжье, как и в 1916 году, снова не оправдает ожиданий, породили новые опасения, что вместе с зимой во многие села придет голод. В конце сентября 1917 года в ряде городов и сел были отмечены налеты на магазины и склады, а также волна погромов[1146]. В донесениях правительству захваты, производившиеся местными властями, назывались реквизициями, а те, что производились крестьянами, описывались как произвол, грабежи и разбой[1147]. В этих условиях даже самая продуманная система принудительных поставок хлеба была бы обречена на провал. Во многих местах сельские сходы превратились в «радикальные диктатуры», как называет их Орландо Файджес. Они полностью подчинили себе деревенскую жизнь и соседние частные имения[1148].

«Радикальные диктатуры», национальная автономия

Ключевым моментом крестьянского движения в сентябре 1917 года было не только усиление влияния радикальных сельских диктатур и распространение их влияния на революционную политику в деревне. Это полностью разрушило и без того хрупкую систему поставок пшеницы, ржи, овса и других продуктов, формально подлежавших реквизиции. Если обязательные поставки по твердым ценам в августе были в лучшем случае спорадическими, то к сентябрю хлебная монополия окончательно развалилась. Выстраивая либерально-демократический Большой сюжет, П. Б. Струве и К. И. Зайцев, игравшие важную роль в Особом совещании по продовольствию, по-прежнему оправдывали монополию как умеренную и осторожную политику снабжения. Ее провал лишь свидетельствовал о невозможности силой отобрать хлеб у крестьян-производителей и был связан с нововведениями А. А. Риттиха, последнего царского министра земледелия, и особенно