Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

А. И. Шингарева, первого министра земледелия во Временном правительстве. Более сильное беспокойство в отношении дефицита — особенно нехватки продовольствия, цены на которое непрерывно росли, — проявляли и наемные работники. Корниловский мятеж повлек за собой дальнейшую радикализацию их настроений. Владельцы заводов, которых поносили как сторонников Л. Г. Корнилова, тоже беспокоились — если не по поводу продовольствия, которое еще можно было купить на черном рынке, то по поводу своего социального положения, капитала, собственности и личной безопасности — не обязательно в таком порядке. Между тем ведущие большевики, арестованные после Июльского восстания, оказались на свободе. Воспользовавшись возможностью, предоставленной Корниловым, немецкий флот двинулся в Финский залив и на Петроград, который охватила «рижская паника». Поспешно составлялись планы по эвакуации важнейших предприятий и населения. Безотносительно социально-экономического положения людей и классовых границ, обозначившихся еще более четко, настоящее казалось ужасающе нестабильным и рабочим, и владельцам собственности, а будущее — еще более нестабильным.

Кроме того, выступление Корнилова привело к дальнейшей мобилизации рабочей милиции и Красной гвардии. Как убедительно показал американский историк Рекс Уэйд, профессор Университета Джорджа Мейсона, и милиция, и Красная гвардия возникли на раннем этапе революционного процесса, однако мятеж Корнилова подтвердил их значение в глазах всего промышленного сектора, а также в глазах лидеров социалистов, в том числе и большевиков[1149]. С тем чтобы защититься от мятежа и еще раз «спасти революцию», правительство само раздавало оружие. Когда же мятеж был подавлен, это оружие уже невозможно было отобрать. Вооруженная заводская охрана стала играть еще более важную роль, давая рабочим возможность силой добиваться желаемого[1150]. Сейчас рабочие в первую очередь сами нуждались в том, чтобы их предприятия не закрывались, поскольку в противном случае они лишались средств к существованию. Судя по газетным сообщениям и «Бюллетеню Министерства труда», сентябрь и октябрь 1917 года были отмечены всплеском безработицы, поскольку все новые и новые предприятия прекращали работу. К октябрю в одной только Москве насчитывалось около 50 тыс. безработных[1151]. Помимо этого, в сентябре наблюдался рост числа забастовок и усилились слухи о предстоящих забастовках. Одной лишь угрозы забастовок хватало для того, чтобы все большее число владельцев закрывало свои предприятия.

В течение нескольких недель после Корниловского мятежа со стороны местных должностных лиц, советов и прочих властей на местах наблюдалось повышенное стремление к вмешательству в работу местной экономики и установлению своих собственных «радикальных диктатур». В особенности проблема исходила от должностных лиц государства и комиссаров советов, поскольку они обычно имели документы, наделявшие их «чрезвычайными полномочиями» на принятие любых мер, какие они сочтут необходимыми. В телеграмме, отправленной в Министерство финансов из Одессы, предупреждалось, что «обилие комиссаров вносит путаницу в понятие масс и обесценивает распоряжения комиссаров и их значение». Авторы телеграммы требовали, чтобы «комиссарами» имели право называться лишь те, кто действительно занимает государственную должность[1152]. К октябрю 1917 года ситуация лишь усугубилась. Для наведения порядка в регионах Главный экономический комитет предложил наделить специальных уполномоченных правом использовать гарнизонные войска для проведения в жизнь своих решений и поддержания порядка[1153]. Вообще говоря, во многих местах для этого было уже слишком поздно. Например, в донесении из Курска сообщалось, что местная экономика совершенно расстроена произвольно установленными твердыми ценами, контролем над сбытом товаров, паническими распродажами и узаконенными конфискациями. Капитализм рушился, но ему на смену шел «наполовину беременный социализм», порожденный неограниченными полномочиями местных должностных лиц и угрожающий новыми экономическими катастрофами[1154].

Несомненно, это мнение разделял А. А. Бачманов, председатель Петроградского общества заводчиков и фабрикантов. На многолюдных заседаниях правления общества 5 и 12 сентября 1917 года он утверждал, что в сущности Россия «никогда не была так далеко от социализма, как сейчас». Для социализма требовалась власть, которая бы подчинила личность задачам и идеалам государства. В России же сама идея государства утратила значение. Ее нужно было воскресить, а для этого требовалось восстановить полномочия местных органов власти. Рабочие даже не станут поддерживать эвакуацию, предупреждал Бачманов, поскольку они не понимают, что промышленность нужно спасать[1155]. 3 октября 1917 года правление Петроградского общества заводчиков и фабрикантов утвердило проект устава, резко ограничивавшего полномочия фабрично-заводских комитетов, и отослало его в Министерство труда[1156].

Принятию такого решения столичными заводчиками и фабрикантами способствовали вновь выдвинутое требование о введении трудовой повинности и требование об учреждении новых «трудовых книжек», которые все рабочие должны были получать в течение недели после поступления на работу. Трудовую повинность предлагалось ввести во всех отраслях, обеспечив безработных соответствующим числом рабочих мест. В трудовых книжках должна была четко указываться сущность исполняемой работы, ставка зарплаты и основания, по которым она рассчитывалась, а также правила внутреннего распорядка на предприятии, включая права и обязанности и работника, и нанимателя. Кроме того, идея о трудовой повинности и о трудовых книжках продвигалась и в правительственных кругах: тема трудовой повинности, о которой говорили еще при старом режиме, еще весной поднималась Министерством финансов в качестве реально осуществимой меры[1157]. Промышленники приветствовали эти инициативы как шаг в сторону укрепления их собственного физического и административного контроля над своими заводами.

Им вторили и члены Главного экономического комитета, тоже отчаянно пытавшиеся найти способы предотвратить дальнейший развал экономики. Здесь В. Г. Громан и А. И. Шингарев снова нашли общий язык, как и в 1916 году. Громан, председатель Петроградского комитета по снабжению, решительно выступал за усиление роли государства как «непосредственного хозяина» в экономике. Катастрофы, по его мнению, можно было избежать лишь в том случае, если бы государство заявило о себе как о государстве[1158]. А. И. Шингарев призывал к более обширным государственным интервенциям с помощью широкого применения принципа государственной монополизации во всех областях экономики, как это было блестяще сделано во Франции и в Англии, и к составлению планов распределения заказов среди предприятий, что предотвратило бы вмешательство местных комитетов в вопросы производства. Бывший думский деятель и министр земледелия и финансов называл это «огосударствлением промышленности» и видел в нем логичное продолжение «огосударствления» отношений между нанимателями и рабочей силой под эгидой Министерства труда[1159].

Точка зрения В. Г. Громана и А. И. Шингарева получила широкую поддержку в Главном экономическом комитете и его исполнительном органе — Экономическом совете. Требовались новые законы для сплочения экономического руководства вокруг самого комитета, которому было бы поручено регулировать всю экономическую жизнь страны[1160]. Вскоре такой законопроект был составлен. Он предусматривал перестройку окружных комитетов снабжения по всей стране и их дальнейшую работу под руководством комитета. Они должны были получить «все полномочия по выявлению и оглашению всех нужд и потребностей своих округов», составлять планы по распределению заказов местным предприятиям после выяснения их производственных возможностей, а также осуществлять местное перераспределение рабочих на основе трудовой повинности. Нужно было принять необходимые