Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

благодаря своим зверствам в отношении евреев и других гражданских лиц — не сойдут «со своего исторического пути служения родине с оружием в руках на полях битвы и внутри (страны. — У. Р.) в борьбе с изменой и предательством». Под «бурные аплодисменты», как отмечено в стенограмме, Керенский предупреждал, что новые выступления против правительства «будут прекращены железом и кровью». Наряду с этой бравадой он также призывал к жертвам и к патриотизму, вторя выступлениям на знаменитой сессии Государственной думы в начале войны, три года назад, когда всплеск патриотических настроений заставлял десятки тысяч человек опускаться на колени. Однако вместо жертв «за Царя и Отечество», число которых уже достигло 4,5 млн человек, А. Ф. Керенский требовал от аудитории патриотического стремления «выполнить свой долг» по защите закона, порядка и революционного государства. Когда же генерал Корнилов дал обещание, что государство начнет безжалостную борьбу с анархией, а Каледин заявил, что с узурпацией государственной власти комитетами и советами следует немедленно покончить и ввести трудовую повинность, никто из тех, кто находился в зале либо читал в газетах стенограммы заседаний, не смог бы не услышать в этом угрозы военного положения и военной диктатуры[1121].

Единственным оратором, напомнившим о долгой истории сражений и фронтовых испытаний, пережитых после 1914 года, был представлявший армию и фронтовые комитеты Г. Д. Кучин. Его появление на трибуне в последний день работы Государственного совещания вызвало скандал. Выпускник юридического факультета Петербургского университета, меньшевик, до 1917 года три раза побывавший под арестом, Кучин был артиллерийским офицером и делегатом на I съезде Советов. (Впоследствии он служил в Красной армии, в 1935 году был во второй раз арестован и расстрелян.) Побывав недавно в боях под Ригой, он обратился непосредственно к вопросам деморализации и сопротивления на фронте. Он говорил о влиянии нехватки армейских резервов на моральное состояние солдат, о последствиях ареста военного министра В. А. Сухомлинова, обвиненного в измене, о некомпетентности командиров, и о крепнущей убежденности солдат, что все огромные потери, жестокие сражения и все, пережитое солдатами с начала войны, было тщетным. Кучин полагал, что революция должна была принести в страну мир и положить конец бессмысленным кровавым наступлениям. И для солдат, и для их семей июньское наступление 1917 года обернулось не только глубоким разочарованием. После Февральской революции лишь солдатские комитеты позволяли бойцам сохранить хоть какое-то доверие к своим офицерам. Борьба с комитетами могла лишь усугубить солдатское недовольство. Внешне солдаты на фронте выглядели покорными. Молчаливая покорность, по мнению Кучина, уже давно стала важнейшим элементом солдатской жизни на фронте. Но она не сделала армию более здоровой. Она может привести лишь к тому, что еще больше солдат станут дезертирами. Для меньшевика Кучина воздействие дефицита и потерь на фронте было связано не столько с нехваткой патриотизма или неготовностью к жертвам у солдат и офицеров, сколько с некомпетентностью и коррупцией руководства армии, с беспокойством военных за благополучие родных и близких в тылу, а также с неспособностью как царского, так и революционного правительства оправдать ужасающие военные потери — даже понесенные ради защиты российских земель и народов. Именно это и составляло реальную угрозу для будущего России[1122].

Если верить стенограмме Государственного совещания, выступление меньшевика Кучина сопровождалось шумом, криками и аплодисментами. «Позор!» — кричали депутаты справа. Возгласами «Браво!» прерывали выступление депутаты слева и громко аплодировали.

Вслед за Керенским и Корниловым большинство ораторов, выступавших с трибуны Государственного совещания, говорили о необходимости утверждения в стране закона и порядка. Консервативные либералы в ходе полемики на заседаниях совещания решительно отрицали, что за их действиями и за действиями Временного правительства стояли какие-либо партийные или классовые интересы. Российские лидеры, объяснял А. И. Гучков, взвалили на себя «историческую ответственность»: они должны продолжить революцию и вывести страну «из того ужасного тупика, в котором она» оказалась. «С контрреволюцией, — полагал он, — нельзя бороться железом и кровью. С ней можно бороться единым разумным государственным творчеством власти… и отказом от личных и классовых интересов». Причем бремя ответственности за спасение России Гучков возлагал не только на Временное правительство, но и «на людей, не обладавших властью». Не все участники Государственного совещания были уверены, что российские политические лидеры и правительство смогут справиться со своей «исторической ответственностью». «Политическая программа момента диктуется не волей политических партий, а волей истории…» — размышлял с трибуны В. А. Маклаков. —

Во мне есть тревога и сомнение, которые не рассеялись. Мой долг указать источник этой тревоги. Она в том, что как не разумна эта программа, во мне нет веры, что правительство доведет ее до конца, ибо хотя у него есть диктаторская власть и неограниченные полномочия, ибо хотя оно иногда не стесняется в проявлении этой власти, но правительство, к несчастью, и несвободно, и недостаточно смело[1123].

Самыми интересными на Государственном совещании в Москве были выступления И. Г. Церетели и П. Н. Милюкова, ведущего социал-демократа и ведущего либерального демократа, а также хаотичная полемика между ними, последовавшая за выступлением Милюкова. Оба они смотрели на текущий кризис сквозь призму долгосрочного исторического развития, предложив две различные трактовки, идеологически продиктованные их партийными программами и глубоко укорененные в их исторических представлениях.

Меньшевик Церетели говорил как представитель всех организаций рабочих и солдатских депутатов. Он опроверг либеральный тезис, что правительство должно действовать независимо от социальных сил, которые до сих пор поддерживали его и революционное государство. События февраля 1917 года продемонстрировали силу, заложенную в народных протестах. Именно она низвергла монархию и наделила Временное правительство законностью и властью. По мнению Церетели, задача революции заключалась в том, чтобы организовать эту силу и обратить ее на поддержку великого свободного народа, тем самым обеспечив будущность России. Революция спасла страну в феврале. Сейчас же ее могла спасти лишь сознательность и сила организованных народных масс, поддерживающих Временное правительство. Исходя из ключевой меньшевистской позиции, Церетели также признавал, что революция была преждевременной в историческом плане, будучи порождением войны, а не эволюционных процессов государственного и общественного развития. Впрочем, политик понимал, как трудно в реальности было обеспечить эту поддержку. Защищая революцию и принесенные ею свободы, простые люди, полагал он, взвалили на себя самое тяжелое бремя, и, чтобы оправдать доверие людей, правительство России должно довести до завершения важнейшие задачи революции. Оно должно поддержать платформу революционной демократии. Благополучие народа и спасение страны от краха — одна и та же задача, синонимы, неотделимые друг от друга. «Очевидно, — утверждал Церетели, — в настоящий момент спасти Россию может только сознание и усилие организованных народных масс»[1124].

Кадет П. Н. Милюков в своей речи на совещании сделал упор на государстве и его институциональной силе. Именно они, по мнению либералов, были главными орудиями исторического прогресса. Милюков уничижительно