Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

и одного величественного «кадиллака» в комплекте с красивым шофером в ливрее мы погрузились на корабль. Англию ожидало редкое удовольствие!

Другие звезды неистово работали, дабы привлечь к себе внимание публики, которое питало и поддерживало их известность. Дитрих же никогда не суетилась. Ей не нужно было работать, чтобы быть звездой. Она просто была ею; это было ее естественное состояние. Мировая пресса, чувствуя это, проявляла к ней постоянный интерес. Начиная с «Голубого ангела» Дитрих не надо было хлопотать о своей славе – та пришла к ней сама.

Если бы я ехала не в страну Брайана, я бы по-настоящему огорчилась. Меня не привлекала перспектива оставаться в Европе все то время, какое понадобится для подготовки и съемок целого фильма. Моя мать очень торопилась, и мы могли бы воспользоваться «Гинденбургом», но она отказалась. Цеппелины плыли по воздуху, сразу становясь «подозрительными», а этот дирижабль был не только построен нацистами, но нацистами и управлялся. Хотя она не раз говорила, что ее дядя Дитрих когда-то командовал «Гинденбургом», мне это казалось не слишком правдоподобным.

Мы отплыли под благородные звуки «Марсельезы». Возможно ли влюбиться в корабль? Я верю в это. «Нормандия» была не совсем кораблем. О да, у нее имелись тоннаж, балласт, капитан и команда, но это был всего лишь камуфляж, который использовала какая-то таинственная богиня, чтобы возить по морям свой храм и его жрецов. Всем нам выпало счастье узнать ее и полюбить.

«Нормандия» была величайшим океанским лайнером! Никто не мог превзойти ее, никто и не превзошел. Праздник чувственности, творение французов – больших знатоков в этой области. С того момента, как вы видели ее, вальяжно раскинувшуюся у причала, у вас перехватывало дыхание от изумления – и вам уже никогда не дышать, как прежде! Для меня, ребенка, она была волшебным царством. Мой собственный Диснейленд в стиле ар-деко 1930-х годов! «Нормандия» была построена как демонстрация величайшего художественного достижения нации. Она составляла гордость своей страны. Она как нельзя лучше выражала то, на чем тогда стояла Франция, отразив в миниатюрном виде стиль, вкус, качество и художественное совершенство. При всем богатстве, грандиозности и величии у нее был ласковый характер, ей были свойственны спокойная заботливость, сила и надежность. «Нормандия» была самой Францией.

У нас каюта «Довиль», одни из четырех appartements de grand luxe, с индивидуальным дизайном, выполненным ведущими декораторами того времени. Мы могли похвастаться овальным салоном, двумя спальнями, в каждой по две кровати, мраморной ванной комнатой, круглой столовой, французскими окнами от пола до потолка, открывающимися на нашу собственную застекленную часть палубы, белым кабинетным роялем, стенами, обтянутыми обюссонскими гобеленами, выполненными в той гамме, которую в книгах по истории называют rosé-beige. Конфетная коробка наполеоновской эпохи, которую можно описать только одним словом – «роскошно». Все это стало «нашими» апартаментами. И поскольку с тех пор мы путешествовали только на «Нормандии», она стала в большей степени нашим домом, чем многие из настоящих домов, в которых мы жили.

Моей матери присылали так много шампанского, что одна стена нашей розовой столовой была уставлена ведерками со льдом, покоящимися на серебряных треножниках. Я повертела в руках бутылки, выбрала Veuve Clicquot, 1928, взглянула на карточку и увидела, что она от нашего знакомца из Новой Англии. Что ж, он быстро выучился.

Я как раз пыталась выдумать предлог, чтобы получить разрешение отлучиться, когда моя мать произнесла:

– Радость моя. Спустись вниз и спроси у эконома, в какой из вечеров они намерены показать «Желание».

Я подала ей бокал шампанского, вежливо прикрыла нашу розовую дверь и… помчалась! Я и мечтать не могла о том, чтобы освободиться так быстро! Мы находились так высоко в нашем неприступном вороньем гнезде, что я, заблудившись, только с третьей попытки добралась до главного вестибюля. По пути я обнаружила гриль-ресторан: высокие зеркальные колонны отражали танцевальную площадку, все было отделано черной кожей, блестящей сталью и граненым стеклом. Графиня ди Фрассо, наверное, сошла с ума, увидав это впервые. На корабле был поразительной красоты ресторанный зал для пассажиров первого класса – на площадке размером с футбольное поле могло разместиться семьсот человек, в воздухе парили стеклянные гирлянды Lalique, образующие фигуры в форме опрокинутых вверх дном свадебных тортов, повсюду – серебро от Christofle, лиможский фарфор от Haviland, мерцание хрусталя баккара. Но «Нормандия» предлагала своим пассажирам еще и исключительный в своем роде роскошный гриль-ресторан. В то время как очень богатые люди ели свой паштет из фуа-гра в главном ресторанном зале, очень богатые, но еще и знаменитые, смаковали те же деликатесы в гриль-ресторане наверху. Перед Второй мировой войной такой снобизм считался приемлемым, на это смотрели сквозь пальцы.

Я нашла главный вестибюль и остановилась, потрясенная, в окружении четырех массивных лифтов с раскрытыми дверями; их кабины были украшены черными филигранными узорами из железа с инкрустацией в виде позолоченных зубчатых раковин. Даже в Waldorf не было ничего подобного! Никаких холлов с пальмами в кадках, никаких судачащих старых дев. Синкопированные мелодии Ирвинга Берлина и Коула Портера скользили по воздуху, взлетали, падали вниз и плавно раскачивались! Если бы Фред Астер и Джинджер Роджерс пронеслись мимо, вращаясь, щека к щеке, я бы не удивилась. Весь корабль был как произведение Басби Беркли – высшего класса.

Богиня задрожала. Раздались свистки, затрубили рога, музыканты заиграли громче. Я зашла в поднимавшийся лифт, проехала остаток пути до верхней палубы и, стоя в тени одной из уникальных наклонных труб «Нормандии», увидала, как корабль мягко скользит по течению Гудзона.

Я знала, что мать рассердится. Я не рассортировала карточки из букетов и вообще ничего не сделала – но я должна была стоять на месте и ждать нашу Леди с факелом. Если, когда корабль покидал Нью-Йорк, я успевала увидеть ее и загадать желание, то знала, что оно сбудется. Я всегда просила одного и того же: «Пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы я вернулась домой».

Поскольку протоколом предписывалось в первый вечер пути не «наряжаться», мать решила, что нет нужды обременять себя «выходом на публику». Она рано легла и к тому моменту, как я закрыла за собой дверь, уже уснула в своей розово-бежевой кровати с кремовым стеганым покрывалом. Я кинулась в свою дивную комнатку-бонбоньерку, швыряя шнурованные ботинки в один угол и голубую матроску в другой, и десять минут спустя тихонько вышла в немнущемся сапфировом бархате и белоснежных туфельках. Я была готова сразить первый класс!

Что за восхитительные сокровища я открыла! Комнаты для написания писем, где сделанные из тонких золотых пластин тигры пристально глядели вниз,