Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

– Ничего себе! Кто ж тебя так зовет?

– Моя мать.

– Тебе это нравится?

– Не знаю. Моя мать многих называет «радость моя». На самом деле это ничего не значит. Иногда она зовет меня Ангелом, а иногда я – Ребенок. Она зовет, как захочет.

На веранде было приятно, прохладно. Дети вовсю веселились в саду.

– Кто тебя привез? Отец?

– О нет. Наш шофер, моя учительница и телохранитель.

– Зачем тебе телохранитель?

– Когда-то меня угрожали выкрасть. Ну, знаешь, как ребенка Линдберга. Мы получали записки насчет выкупа, и к нам приходили фэбээровцы с револьверами! Но никто так и не пришел за мной. Моя мать считает, что это еще может произойти, но она боится только в Америке.

– Ты все выдумываешь! Не вижу никакого телохранителя!

– Нет! Не выдумываю! Это правда! Он прячется за деревьями. Он всегда так делает.

Мы сидели бок о бок, свесив ноги, и медленно раскачивались взад-вперед под скрип качелей.

– Это мой праздник. – Голос утратил свою светскую живость.

– Да-а? Что же ты сидишь тут совсем одна? Тебе не нравится свой собственный праздник?

– Я устала. Я сегодня работала. Я снимаюсь в кино.

– Да-а? Как здорово! На какой студии?

– MGM.

– А я с Paramount. Но ваша мне больше всех нравится. Там самые лучшие картины. А что ты делаешь?

– Я пою. Еще играю роль и бью чечетку. Меня «готовят в звезды»!

Я повернулась и внимательно посмотрела на нее. Эта девочка совсем не была приторно-сладкой «конфеткой Ширли Темпл». Большие карие глаза на маленьком бледном личике. Передние зубы выступают, и верхняя губа мило приподнята. Она казалась… прелестной, ранимой и очень, очень настоящей.

– Тебе нравится, что тебя «готовят»?

– Нет! Это отвратительно! Меня утягивают, измеряют, взвешивают и не дают мне есть. Все суетятся, пристают: ДЕЛАЙ ЭТО, ДЕЛАЙ ТО, ДЕЛАЙ ПРАВИЛЬНО, ДЕЛАЙ СНОВА, БУДЬ УМНИЦЕЙ, ИНАЧЕ ТЕБЯ УВОЛЯТ. Когда я пою, это прекращается. Меня оставляют в покое. Тогда здорово! Но я боюсь – вдруг босс решит, что я не гожусь в звезды.

– Ты будешь звездой! Я уверена! Настоящей большой звездой, совсем как моя мама. Даже больше, потому что она совсем не умеет по-настоящему петь. Ты даже можешь бить чечетку! Тебя освещали основным светом?

– Пробовали, но он меня полнит.

– Просто его ставят слишком низко. Тебе надо самой проследить. Когда ты поешь, не давай им освещать себя очень близко, как для крупного плана, иначе выражение лица неизбежно будет слишком напряженным, тебе будет неловко, и это проявится на экране.

До нас донесся запах готовящихся франкфуртских сосисок.

– Так хочется сосиску! Но мне нельзя, – со вздохом произнес голос.

– Послушай. Что твоя мама скажет, если я попрошу две?

– Ты «важный гость». Она даст тебе все, что захочешь.

– Тогда порядок. С чем тебе сосиску?

– А ты сама как любишь? – В голосе звучало радостное волнение.

– Тебе понравится. Сначала я кладу горчицу, потом кетчуп, сверху лук с приправой, а в конце снова горчицу. Пойдет?

– Отлично! А еще кока-колы, побольше картофельных чипсов, и не забудь капустный салат! И посмотри, чтобы никто не следил за тобой.

Я нашла картонную коробку возле мангала, набрала всего, что смогла ухватить, даже кукурузные початки, пропитанные сливочным маслом, старательно сделала крюк мимо гаража, чтобы «отсечь хвост», если он вдруг появится, и, с полными руками и никем не замеченная, вернулась к качелям. Мы пировали. Мы хихикали. Мы делились друг с другом секретами. Мы стали нужны друг другу, мы стали друзьями. Порой мы почти не виделись годами, но когда встречались, то тут же вновь становились маленькими толстушками, сидящими на качелях в глубине веранды.

– Ну и как? Тебе понравилась вечеринка у Джуди Гарленд? – спросила мать, как только я появилась в дверях. Я тщательно подбирала слова. Это ведь не новая собака – это моя первая подруга. Я хотела ее сохранить. Я сказала то, что мать наверняка ожидала услышать:

– Да, было очень славно. Спасибо, что позволила пойти, Мутти. Но наши вечеринки мне нравятся больше. Они куда интереснее.

Матери было очень приятно. Она даже заметила, что когда-нибудь мне разрешат пойти и на другую «вечеринку специально для детей». Я долго не спала в ту ночь. Много о чем надо было подумать. И еще меня занимало, говорить ли Нелли, что ослиные хвосты устарели, а в моде теперь нечто непонятное под названием «играть в бутылочку».

ПРИКЛЮЧЕНИЕ! Настоящее приключение! Мы собираемся «на натуру». Теперь нас повезут на пароходе в Африку. Раньше мы ездили в ту «Сахару», которая была в штате Аризона. Звезды размещались в Юме, в отеле с кондиционером, остальная труппа – в палаточном городке, который вырастал среди песчаных дюн пустыни Аризоны… за несколько миль от города. Моя мать собиралась перед отъездом так, будто нам не суждено вернуться. С рвением фельдмаршала она готовила свои войска к битве. Грим-уборная стала нашим штабом, студия Paramount – базовым складом. От Буллока доставили глубокие сундуки, которые мы набили по принципу «авось пригодится» косметикой и всем, что требуется для ухода за волосами, в таком количестве, что этого хватило бы на пятьдесят ремейков «Войны и мира». Мать была настолько убеждена, что дикие индейцы Аризоны не подозревают о существовании туалетной бумаги, что накупила ее шесть ящиков, пометив на картонках: «Сады Аллаха – Марлен Дитрих – ванная, личные вещи».

Ехать в заштатный городок Юма было очень долго. Пока мать занималась стерилизацией санузлов и переоборудованием нашего гостиничного номера, меня послали вперед, в пустыню, присмотреть за «Сундуками из костюмерной – № 1, 2, 3 и 4».

Горячий ветер трепал брезент. Насколько мог видеть глаз, среди песчаных дюн тянулись палатки – картинка, словно взятая из Киплинга. Если бы не нагромождение деревянных настилов, сундуков, генераторов, рефлекторов, дуговых ламп, длинноногих микрофонов, вкривь и вкось расставленных в мелком песке, я не удивилась бы, если бы здесь появился Гунга Дин. Съемки на натуре всегда чем-то напоминают военные маневры. Местность привнесла в это дополнительный драматизм.

Нелли, украденная с Paramount благодаря хитроумной тактике, о которой я так и не узнала, приехала с расческой наперевес, и мы отправились на работу. Моя мать была так занята предводительством актерами в их каждодневном бунте против сценарных диалогов, что в ответ на мою просьбу мне было даровано разрешение уехать из гостиницы и жить вместе со съемочной группой. Кроме того, похоже, она увлеклась неким джентльменом, присланным к нам со студии. Его официальный статус был довольно расплывчат, зато он был строен и нес на себе