Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Джо мог это видеть… Помнишь в «Марокко»? Как великолепно он сделал пустыню – из ничего!.. Разумеется, этот Селзник буквально следует своему любимому сценарию и говорит: «Делайте оазис!» Они копают яму, в которой поместятся десять плавательных бассейнов! И валятся туда с солнечными ударами. Болеславского все время рвет… Они считают, что он напился ядовитой воды, но я утверждаю, что это сценарий! Ты представить не можешь, на что это похоже. Он плохой режиссер, когда он чувствует себя хорошо, а теперь… Я только смеюсь. Когда приедешь, привези эту новую камеру для «домашнего кино», которую придумали в Kodak. И побольше пленки для нее… Я должна запечатлеть это уродство. А еще привези мне кислой капусты и немного черного хлеба. У них здесь только американский Kotex.

Трэвис так и не приехал к нам, но прислал студийную машину со всем, что она заказала. Моя мать полюбила свою маленькую кинокамеру. Она сделалась новым пунктом в описи предметов из нашей грим-уборной. Несколько лет Дитрих не расставалась с ней.

Когда наш «водоем» был готов, появились пальмы. Они радостно подпрыгивали на машинах, колонна которых доставила нам любезный привет от Калифорнийской пустыни. Когда их посадили вокруг нашего «кристально-чистого водоема», они выглядели как-то не по-мароккански, но так чарующе колыхали ветвями под легким бризом! И потом – кого заботила достоверность! Некоторые из этих тощих мастодонтов прибыли, все еще увешанные финиками; привезшие деревья люди дали мне их целую горсть. А вот наши начальники не получили ни одного – мы, члены съемочной группы, слопали их в полной тайне.

Моя мать всегда считала, что место лошадей – на ипподромах, где должны в основном быстро бегать и выглядеть при этом очень красиво. Ездить верхом, как это делают «штатские», то есть для удовольствия, она считала абсолютной тратой времени и, стало быть, для себя – сущим проклятием. И вот каскадерша, одетая, как Дитрих, – толстые шерстяные брюки для верховой езды, кушак шириной двенадцать дюймов и тюрбан, напоминающий перевернутый ночной горшок, – галопом въехала в оазис и остановилась на нужной отметке.

– Стоп!

Подошел наш Следящий за Дюнами.

– Мисс Дитрих, мы готовы снимать вас, – благоговейно выдохнул он.

Моя мать подошла к лошади. Теперь сцена должна была продолжаться с момента ее спешивания. Небольшая проблема… сначала ей надо было взобраться на спину лошади. Я, наученная ездить верхом каскадерами и благодаря их доброте и бесконечному терпению преуспевшая в умении прочно держаться в седле, наблюдала. Я обучила ее грациозно соскальзывать с английского седла, но она не пожелала учиться садиться на лошадь, повторяя, что, раз в сценарии этого нет, значит, и никакой необходимости в этом нет. Рабочий подставил ящик и приготовился помочь ей.

Ящик начал погружаться в песок, лошадь испугалась. Служитель шагнул к ней, Дитрих посмотрела на него своим взглядом «прусского офицера» – он встал по стойке смирно и натянул повод. Ящик переставили, он опять стал погружаться в песок, лошадь отскочила в сторону. Дитрих сверкнула глазами и просто пригвоздила к земле эту маленькую норовистую кобылку. Сухой горячий песок, должно быть, обжигал ее точеные лодыжки, но кобыла стояла как вкопанная, без единого движения – эта лошадь тут же поняла, что такое Взгляд Дитрих! Камеры работали, наша звезда мастерски соскользнула с седла на землю в поджидавшие ее руки партнера, и одна из самых скучных сцен в истории кино была сыграна – к восторгу и удовлетворению нашего режиссера Болеславского, который умер вскоре после окончания съемок. Моя мать, услышав известие о его смерти, произнесла нараспев:

– Нам всем стоит умереть после «Садов Аллаха». Но ему следовало бы это сделать до фильма!

В тот день в «оазисе», после седьмого дубля, она взглянула на небо, оценила освещение, поняла, что свет мы теряем, и решила покончить с неудачами этого дня. Она выдохнула: «А-а-ах!» – и упала в обморок. Дитрих никогда не падала в обморок – такая потеря контроля над собой совершенно не устраивала ее! В последующие годы она много раз «теряла сознание», но это не имело ничего общего с обмороками. Фактически идею ей подал Отдел рекламы Селзника. Она разозлилась на их пресс-релизы:

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ВЕСТНИК КИНОЗРИТЕЛЯ

Марлен Дитрих почувствовала легкую дурноту, когда встала и вышла на солнце из-под слабого укрытия, которое давал зонт… Даже недолгая ходьба потребовала от нее напряжения, но она шла, преодолевая слабость, стараясь за улыбкой скрыть ото всех свое самочувствие. Наверное, на этой палящей жаре все испытывали то же самое…

Она добралась до распахнутого входа в большой шатер, удержалась, чтобы не ухватиться за брезент… Ее старый друг, Шарль Буайе, с которым она должна была играть очередной эпизод, с улыбкой предостерег ее, что этот дубль будет проверкой на выносливость. Она попыталась улыбнуться в ответ, занимая место перед камерой. На мгновение ей стало жаль Шарля, одетого в плотный костюм.

Перед глазами замелькали черные мушки… Режиссер Ричард Болеславский, сразу почувствовав неладное, спросил: «С тобой все в порядке, Марле-е-ена?»

Она кивнула – и затем, внезапно ослабев, упала. Марлен, при всей своей силе воли, упала в обморок.

Она позвонила Селзнику с протестом:

– Я не какая-нибудь слабачка, способная потерять присутствие духа. Хватит с нас «старой дамы» Буайе, он делает это за всех. Кладет себе на запястья мешочки со льдом! Даже верблюды дохнут от такой жары, а я, между прочим, сижу под феном! Возмутительно – вы не показываете мне, что выпускаете, и выставляете меня этаким вялым цветочком из тех, что мнят себя профессионалами, хотя на самом деле – всего лишь любители.

Селзник успокоил ее, пообещав в будущем более героические пресс-релизы.

Теперь же Нелли, видя мою мать распростертой на песке, пронзительно закричала. Я схватила ее и проговорила шепотом:

– Она притворяется. Не волнуйся. Давай подыграем. – Я бросилась к матери; ее веки подрагивали, в точности как у Джанет Гейнор в момент полной расслабленности.

– О Мутти, Мутти! – восклицала я. – Скажи что-нибудь! – Я, должно быть, переиграла, потому что она открыла один глаз и свирепо взглянула на меня! Я вдруг поняла: она ожидала, что я тоже поверю в ее обман, как и все остальные.

Один из студийных врачей, обеспечивавших себе комфортную жизнь – с гаражом на четыре автомобиля – тем, что подгоняли свои диагнозы под расписание съемок, пощупал пульс Дитрих, объявил его (нормальный) учащенным и посоветовал немедленно отдохнуть в прохладном месте. Обеспокоенный режиссер увидел в этом выход. На сегодня съемки были окончены, и мы вернулись в Юму к кондиционерам. Моя мать была в приподнятом