Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

и Бернгарди, может по справедливости считаться главным источником для изучения эпохи двенадцатого года (Витмер. 1812 год в «Войне и мире». С. 7).

В газете «Голос» под инициалами М. Б., которые правильно раскрыты Владимиром Владимировичем Трениным как подпись самого Богдановича, мы находим следующее:

…Мы не станем защищать ни Тьера, ни Данилевского, к трудам которых автор относится с таким презрением и которые действительно были баснописцами в истории; однако ж полагаем, что оба они пользовались лучшими и более обильными материалами, нежели те, которые послужили для сочинения «Войны и мира». Не сомневаемся также и в том, что библиотека их по исторической части богаче и дельнее, нежели та, которая образовалась во время работы графа Толстого. Каким образом эти историки пользовались своими материалами – это иной вопрос (М. Б. За и против // Голос. 1868).

Как видите, две строчки Толстого вызвали раздражение историков. Отзыв Витмера об этом звучит издевательством:

Владея целой библиотекой материалов (с. 523, ссылка на «Русский архив»), автор называет двумя «главными историческими» произведениями этой эпохи Тьера и Михайловского-Данилевского и, приходя в недоумение, каким образом могли быть напечатаемы и читаемы эти книги, тем не менее прилежно изучает их, будучи, по видимости, вполне убежден, что лучшего нигде и ничего найти невозможно…

Напрасно также не вывел автор, из нелепостей, встречаемых у Тьера и у Михайловского-Данилевского, заключения о том, что писатели эти не «главные» для изучения этой эпохи.

Впрочем, гр. Толстой, вероятно, потому не пришел к такому простому умозаключению, что, по его мнению, это не только главные, но и единственные памятники той эпохи (Витмер А. С. 4–5).

Толстой имел те книжки, на которые ему указывал Витмер, т. е. у него были на руках Богданович, Ермолов и т. д.

Почему же он воспользовался материалом Михайловского-Данилевского? Вероятно, это вызвано тем, что всякий писатель деформирует материал, включая его в свое построение, и он выбирает материал не по принципу достоверности, а по принципу удобства материала.

Место в «Войне и мире», в котором указывается, что Наполеон думал написать на всех богоугодных заведениях «Дом моей матери», – заимствовано Толстым из совершенно недостоверного источника.

Все радуются морозам в Москве, ибо улицы завалены мертвыми телами, коих не хоронят.

Еще сказывал мне офицер, бежавший из Москвы, что прекрасный дом графа Разумовского, на Гороховом Поле, с садом сожжен, а равно домы всех присутствующих в комитетах и многих других. Также сожжен театр.

На всех домах богоугодных заведений Наполеон написал: «Mason de ma mere», также и в сумасшедшем доме; не знают, что он сим разуметь хочет.

Церковь и кладбище раскольников целы, потому что они встретили французов с хлебом и солью и просили пощады.

Преосвященный Платон, узнав о взятии Москвы, умер апоплексическим ударом в церкви, в Вифании (Выписка известий из Москвы от 18 сентября // Русский архив. 1866. С. 789).

Неправильности известия о смерти Платона явные; преосвященный Платон не умер, а уехал из Москвы, очень недружелюбно провожаемый населением, и скончался не 18 сентября, а 11 ноября. Кроме того, перевернув страницы «Русского архива», мы через две страницы («Русский архив» печатается в две колонки) получаем опровержение ряда сообщений, причем это опровержение дается тем же анонимным автором. Оказывается, что дом графа Разумовского на Гороховом Поле цел.

Краткая записка оставшимся в целости зданиям в Москве.

От Никитских и до Тверских ворот – восемь домов; от них вниз до Охотного Ряда – большая часть строений целы. Равно Малая Дмитровка, Кузнецкая, Лубянка, часть Сретенки, Мясницкая, Покровка, Воспитательный дом, Шереметева странноприимный дом, вся почти линия от Тверских до Покровских ворот, также по левой стороне от них, около Харитония в Огородниках, на Гороховом Поле и дом графа Разумовского остались целы (С. 798).

Таким образом, сообщение о «матери Наполеона» взято Львом Толстым из источника, сомнительность которого была для него явна. Но оно корреспондировало с условным типом француза, данным Львом Толстым. Поэтому он в корректуре еще усиливает это место.

…В том месте, где Наполеон думает, что он посвятит богоугодные заведения своей матери, после слов нет просто: à ma mère, надо прибавить, думал он, как думали все французы, непременно приплетающие mère, и ma pauvre mère ко всем тем обстоятельствам жизни, где они хотели быть патетичны (Апостолов Н. Л. Толстой и П. Н. Бартенев // Толстой. Памятники творчества и жизни. М., 1920. С. 178).

Таким образом, все сообщение сводки чрезвычайно подозрительно. Я не проверил только первого, хотя и утверждение о морозе 18 сентября тоже чрезвычайно подозрительно.

Но это место необходимо Толстому потому, что сентиментальный француз, думающий о своей матери, уже был введен Толстым как протекающий образ и был закреплен в мыслях француженки m-elle Бурьен.

M-elle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за падение (Толстой. Война и мир. Т. I).

Место, взятое из плохо проверенного источника, попало в полосу наибольшего благоприятствования.

Впоследствии, рассматривая появление Пьера на Бородине в штатском костюме, мы покажем, как исторический намек, опираясь на литературную традицию, развертывается в целую картину, причем данное положение реализуется до конца и «штатский» человек оказывается «человеком в штатском».

Я должен сделать оговорку: «Война и мир» для Толстого полная и безусловная удача, поэтому мы не судим Толстого и не упрекаем его в чем-нибудь, а только выясняем обстановку этой удачи. Но так как у нас часто относятся к литературным произведениям как к историческим источникам, не учитывая деформирующей силы художественной формы, всей механики творчества и первоначальной целевой установки автора, то нужно дать несколько указаний на то, что историческим источником или средством для познания по истории двенадцатого года «Война и мир» ни в коем случае служить не может.

В следующих главах я выясню, каким способом пользовался Толстой тем материалом, который у него был на руках.

Сейчас же я приведу только пример деформирующей силы определенного положения: Гёте указывал (в разговоре с Эккерманом), что у Шекспира в «Макбете» леди Макбет оказывается одновременно и имеющей детей, и не имеющей детей, причем один раз неимение детей нужно было для характеристики чудовищной женщины, а другой раз – имение детей нужно было для контраста.

…Когда леди Макбет подбивает своего мужа на убийство, то говорит: «Я кормила грудью детей». В дальнейшем развитии действия, когда Макдуфф получает известие о гибели своей семьи, он с дикой яростью восклицает: «У него нет детей». Эти слова Макдуффа противоречат словам леди; но Шекспир об этом не заботился. Он заботился о силе каждой данной речи, и как леди Макбет, чтобы придать своим словам больший вес, должна была сказать: «Я кормила грудью детей», так ради той же цели Макдуфф говорит: «У него нет детей». Вообще не следует понимать в слишком уж точном и мелочном смысле слово поэта или мазок живописца (Разговоры Гёте, собранные Эккерманом. Т. I. С. 340).

Точно так же у Льва Николаевича Толстого Наполеон, сидящий перед портретом римского короля (своего сына), – итальянец, и тот же Наполеон через несколько страниц, ждущий депутацию бояр, оказывается типичным французом.

Толстой, конечно, знал историю Наполеоновских войн, но ему нужно было доказать в описании Бородина, что Бородино было не похоже ни на какое другое сражение, и он дает изумление Наполеона перед упорным сопротивлением русских и перед тем, что так долго не решается судьба сражения.