Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

России из ее общего хода. Фет – помещик вновь заводящийся, когда едет мимо железной дороги, едет на таком же мастодонте:

В виду возможности переезда по летнему пути, я еще с осени купил старинный четвероместный дормез, каких при железных дорогах и менее выносливых лошадях теперь уже не делают, – с раскидными постелями, с большим зеркалом, выдвигающимся на место передних стекол, со всевозможными туалетными приспособлениями и ревербером для ночного чтения. К счастью нашему, нам приходилось ехать по Тульско-Орловско-Харьковскому шоссе, и доведенные до изнеможения почтовые были в состоянии везти четверкой громоздкую, но легкую на ходу карету без затруднения (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 325).

Такая коляска, таким образом, была как будто гербом определенной культурной группы, и тут, конечно, сказывалась и старомодность вкусов и отсутствие денег, тем более что к коляскам не было и хомутов.

Но вот обед кончился, и я попросил слугу приказать запрягать.

– Да, да, всем запрягать! – восклицал граф, – тройкой долгушу, и мы все вместе пятеро поедем вперед, а ваш тарантас за нами.

Прошло более часу, а экипажей не подают. Я выбежал в сени и, услыхав от слуги обычное «сейчас!», на некоторое время успокоился. Однако через полчаса я снова вышел в сени с вопросом: «Что же лошади?» На новое «сейчас» я воскликнул: «Помилуй, брат, я уже два часа жду! Узнай, пожалуйста, что там такое?»

– Дьякона дома нет, – горестно ответил слуга. Я не без робости посмотрел на него.

– Извольте видеть, их сиятельства приехали сюда четверкой, а тут когда нужен коренной хомут, то берут его на время у дьякона, а сегодня, как на грех, дьякона дома нет (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 76).

Впоследствии быт Льва Николаевича изменился. Ясная Поляна разбогатела, но во многом она осталась музейной усадьбой, местом, где сохранился неизменный помещик. И многое, что кажется в Толстом новым и происшедшим в результате какого-то кризиса, на самом деле является антикварным и объясняется как остаток старого, случайно закрепленного быта, фон которого изменился.

Вокруг этого быта, вокруг усадьбы жили крестьяне, с которыми, в сущности говоря, не знали, что делать. Фет все время и ищет землю без крестьян, и в результате купил такую. Толстой в письмах пишет ему об этом же, предупреждая его:

…Я уверен, что вы будете отличный хозяин. Но дело в том, что вам купить? Ферма, о которой я говорил под Мценском, далеко от меня и, сколько я помню, продавалась за 16 тысяч. Больше ничего о ней не знаю. А есть рядом со мною, межа с межой, продающееся имение в 400 дес. хорошей земли, и к несчастью еще с семидесятью душами скверных крестьян. Но это еще не беда, крестьяне охотно будут платить оброк, как у меня, 30 рублей с тягла; с 23 тысяч – 660 и не менее, ежели не более, должно получиться при освобождении (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 316).

Вопрос острый. Конечно, Лев Николаевич готов решить вопрос так: освобождение крестьян без земли, и тут происходит любопытнейшая история. Приведу цитату – кусок проекта Толстого.

…Пускай только правительство скажет, кому принадлежит земля. Я не говорю, чтобы непременно должно было признать эту собственность за помещиком (хотя того требует историческая справедливость), пускай признают ее часть за крестьянами или все даже. Теперь не время думать об исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать все здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля. И признаюсь, я никогда не понимал, почему невозможно определение собственности земли за помещиком и освобождение крестьян без земли? Пролетариат! Да разве теперь он не хуже, когда пролетарий спрятан и умирает с голоду на своей земле, которая его не прокормит да и которую ему обработать нечем, а не имеет возможности кричать и плакать на площади: «Дайте мне хлеба и работы». У нас почему-то все радуются, что мы будто доросли до мысли, что освобождение без земли невозможно и что история Европы показала нам пагубные примеры, которым мы не последуем. Еще те явления истории, которые произвел пролетариат, произведший революции и Наполеонов, не сказали свое последнее слово, и мы не можем судить о нем, как о законченном историческом явлении. Бог знает, не основа ли он возрождения мира к миру и свободе (Толстой Л. Н. Избр. произв. Вступит. статья. С. 12).

Здесь Лев Николаевич поднимается до пророческих предсказаний. Может показаться странным: человек, так уважающий пролетариат, в то же время настаивает на освобождении крестьян без земли, и откуда Л. Н. был известен «Коммунистический манифест»? Лев Николаевич «Коммунистический манифест» мог знать через Анненкова, а спор шел такой: левые требовали освобождения крестьян с землей. Правые пугали левых пролетариатом (возможность возникновения пролетариата) и даже одно время запугали их.

В правых журналах поэтому печатались социалистические статьи, чему удивляется Евгеньев-Максимов.

Таким образом, «левость» Толстого диалектически самая правая.

Это легко понять, учтя диалектику политических требований и то, что так называемые левые и правые все время перемещаются в зависимости от изменения интересов класса.

Самого левого фланга, фланга коммунистического, который утверждал бы, что обезземеление крестьян и пролетаризация их в большом плане выгодны на территории России, в русской литературе не существовало. Но Л. Н., полемизируя с левыми, становится еще более левым и защищает обезземеливание крестьян (в пользу помещика) высокой ролью пролетариата. Здесь есть бессознательная ирония.

Итак, хорошо было бы иметь поместье без крестьян.

В комическом плане эту дворянскую мечту дал Салтыков-Щедрин в сказке «О глупом барине». Пришлось остановиться на отрезках и на полупролетаризированном крестьянстве. «Анна Каренина», а также «Хозяин и работник» в очень большой степени посвящены вопросу о том, как же устроить взаимоотношения между так называемым вольнонаемным рабочим и помещиком (Осип Брик). Но в этот период это временное равновесие было еще не достигнуто. Крепостное право осталось мечтою, и Толстой в своем послесловии к «Войне и миру» хотел дать бой по вопросу о крепостном праве. Крепостнические выходки впоследствии были выкинуты. Вот что пишет об этом Грузинский:

Выкинуты были и две выходки в начале, затронувшие горячий тогда (в начале 60‑х годов) вопрос о злодействах старых помещиков и о 19 февраля; мы сохранили оба места, как очень характерные для тогдашнего настроения Толстого. Усиленное подчеркивание в обществе и в печати ужасов крепостного права и погоня за демократичностью стали так легки, безопасны и модны, что нередко вырождались в шаблон и дешевую фразу, бьющую на популярность. Все это так претило своеобразной натуре Толстого, что вызывало его по духу противоречия на выставление себя помещиком и аристократом еще больше, чем он был на самом деле. В конце V отрывка он объясняет, почему в «Войне и мире» действуют графы и князья. Это объяснение возникло из того же духа противоречия и высказано в других черновиках (по иному, случайному поводу – кутеж у Анатоля) значительно подробнее, резче и решительнее. Толстой там открыто признается в любви к высшим классам и с бравадой предупреждает читателя, что еще есть время захлопнуть книгу и объявить автора идиотом, ретроградом и Аскоченским.

Грузинский утверждает, что в своем предисловии, неопубликованном, Толстой хотел казаться более консерватором, чем он был. Это неверно, потому что Л. Толстой не напечатал эту свою заметку, а запросил сперва мнение Бартенева. Ответ Бартенева неизвестен. Вероятно, однако, что именно он удержал Л. Толстого от слишком резких выпадов.

Работа Л. Н. над вариантами «Войны и мира», браковка некоторых, уже готовых кусков объясняется той же невозможностью выговориться до конца и тем, что определенные бытовые положения крепостного права были настолько уже выяснены в общественном мнении, что