Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

княгиня с живостью возразила ему: «Но однако же брат мой любим народом». – «Конечно, – отвечал Нелединский, – государь любим, но любовь поддерживается доверием, а доверие рождается от успехов» (Собр. соч. кн. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 70).

Об этом же свидетельствуют и записки графа Ф. В. Ростопчина:

…Простой же народ казался равнодушным, потому что не допускал и мысли о том, что Наполеону можно будет войти в Москву (Записки гр. Ростопчина о 1812 г. // Русская старина. 1889. Т. 64. С. 670).

Конечно, эта непопулярность увеличилась после сдачи Москвы, и самый факт назначения Кутузова указывает на подорванность положения Александра I. Но для Толстого Александр I – идеальный монарх, что равняется идеальному помещику; и он вчитал в сцену собственное свое содержание, разгадал исторический материал на основании собственного своего социального словаря, реализовав фразу Сергея Глинки о вкушении хлеба-соли по-помещичьи. Вяземский, знающий настоящее положение дела, оттого и говорит в таком резком тоне.

«Война и мир» вообще носит на себе черты одновременно модернизирования героев и их архаического идеализирования.

Глава третья. Что именно вытеснял Толстой из того материала, который был у него на руках

Материал, находившийся во время написания «Войны и мира» на руках Л. Н. Толстого, подвергался им систематической обработке.

Через несколько недель работы над Толстым и его источниками вы, почти наверное, можете указать, какой кусок из источника может войти в произведение Толстого и какой нет. Это делается не только на основании знания толстовского текста.

Мне пришлось просмотреть толстовские материалы и сделать пометки для себя; причем я выписывал тот материал, на который Толстой обратил внимание, а не только тот, который он должен был выписывать. Эти пометки при проверке в Толстовском музее с пометками Толстого в очень большой степени оказались совпадающими.

Наиболее простой вопрос – об использовании Толстым материала – это вопрос о системе пропусков. При разрешении этого вопроса мы одновременно сталкиваемся с вопросом о том, как воспринимался двенадцатый год до Толстого. Я напомню читателю отношение к двенадцатому году и к Кутузову – Пушкина. Пушкин высказывался о Кутузове вскользь, он выдвигал другую фамилию – Барклая де Толли в следующих стихах:

О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:

Все в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчаньи шел один ты с мыслию великой… и т. д.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им, тебя лукаво порицал…

Пушкину пришлось в этих стихах самому сделать пропуск, который восстанавливается Анненковым следующим образом:

Вотще! Преемник твой стяжал успех, сокрытый

В главе твоей, – а ты, не признанный, забытый

Виновник торжества, почил, – и в смертный час

С презреньем, может быть, воспоминал об нас.

(Соч. и письма А. С. Пушкина. Изд. «Просвещение». Т. II. С. 551.)

Официальная критика отметила резкими выпадами заметку Пушкина, и ему пришлось извиниться в «Современнике», в своей известной заметке «Объяснение» (о стихотворении «Полководец»)51.

Программу отношений к двенадцатому году писателя из дворян 20‑х годов мы имеем в зашифрованных строфах Пушкина, которые восстановлены Морозовым в отрывке из десятой главы «Евгения Онегина» (политической), сожженной 19 октября 1830 года и записанной особым шифром. До нас дошли только первые четверостишия 14 строф, черновики двух строф и черновое начало строфы, которою, по всей вероятности, Пушкин и прервал писание десятой главы:

I

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

II

Его мы очень смирным знали,

Когда не наши повара

Орла двуглавого щипали

У Бонапартова шатра.

III

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

IV

И чем жирнее, тем тяжеле;

О, русский глупый наш народ,

Скажи, зачем ты в самом деле

…………………………………

Здесь мы не видим никакого увлечения Александром; правда, здесь образ Александра, плешивый, несколько анахроничен; т. е. в 12 год передвинут более старый Александр, но пораженчество Пушкина сказывается здесь совершенно ясно в словах: «О, русский глупый наш народ, зачем же ты на самом деле…» Пушкин определенно воспринимает двенадцатый год как поражение. Как поражение воспринимает двенадцатый год и современник Л. Н. Толстого, но придворный дворянин более высшего класса, чем Лев Николаевич, – Алексей Толстой.

64

Царь Александер первый

Настал ему взамен.

В нем слабы были нервы,

Но был он джентельмен.

65

Когда на нас в азарте

Стотысячную рать

Надвинул Бонапарте,

Он начал отступать.

66

Казалося, ну, ниже

Нельзя сидеть в дыре,

Ан, глядь, мы уж в Париже,

С Louis le Désiré.

(Русская старина. 1883. Ноябрь. С. 493.)

Двенадцатый год был темой официальной, и легенда о том, что Бородино было победой, вернее, степень доверия к этой легенде, явилась как бы реактивом для определения почтительности граждан. Сами же государи при путешествиях за границу называли себя, когда они путешествовали инкогнито, графами Бородинскими.

Известные реакционные статьи В. Белинского были написаны на две темы: одна содержит анализ критических статей Менцеля, а другая – посвящена Бородинской годовщине и воспринимает Бородинскую годовщину как победу; причем в комплекс Бородинской победы попадает и прославление самодержавия. Любопытно, что эти две, почти одновременно написанные, статьи имели разную судьбу. Твердо запомнилась статья о Бородинском сражении, а статья о Менцеле почти позабыта, и мы не видим, как на нее реагировали. Разность резонанса этих статей объясняется чрезвычайной точностью значения отношений к Бородинскому сражению.

Конечно, мы можем сказать другое, что у Пушкина есть стихотворение «Бородинская годовщина», но это стихотворение относится к разряду, называемому князем Вяземским «шинельных», причем тут «шинельность» нужно понимать не в смысле простой солдатской службы, а гораздо более обидно – это хождение по домам в шинели с выпрашиванием подачек.

Любопытно отметить, что «Бородинская годовщина» Пушкина связана «со взятием Варшавы», и вообще в литературном сознании эпохи Польша и Франция находились в паре. Я думаю, что это объясняется не только тем, что поляки сочувствовали Наполеону. Польский вопрос издавна решал судьбу национализма в России; на польском вопросе потерял свою популярность Герцен, и раскололось так называемое либеральное русское общество. Пара – Польша и Франция – встречаются в стихах в первом номере «Сына Отечества».

…Их сочинил покойный Иван Афанасьевич Кованько, лишь только пришло известие о взятии Москвы. Они оканчивались следующим куплетом:

Побывать в столице – слава,

Но умеем мы отмщать:

Знает крепко то Варшава,

И Париж то будет знать.

(Греч Н. И. Записки о моей жизни. СПб.: Изд. Суворина.)

Не менее важно отметить отношение к польскому вопросу и Толстого.

…Что вы думаете о польских делах? Ведь дело-то плохо! Не придется ли нам с вами и с Борисовым снимать меч с заржавленного гвоздя? (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 418.)

Тут все интересно, начиная с терминологии. Почему меч? Для артиллериста меч не такой обязательный символ, а вернее, это именно символ, и символ условный, а не оружие. Может быть, можно определить общественное настроение, в котором была создана «Война и мир», как настроение, создавшееся после польского восстания; причем Л. Н. Толстой, уже переживший послекрымское похмелье,