Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Многое мог объяснить Толстому Боткин, человек иного – купеческого мира. Но Толстой не принимал объяснения.

Боткин писал:

…Вас приводит в недоумение новый путь, который приняла наша журнальная беллетристика; – но разве вы забыли, что Россия переживает первые дни после Крымской войны, ужаснувшей ее неспособностью, безурядицей и всяческим воровством (Толстой. Памятники творчества и жизни. 4. С. 48).

Оторванностью от окружающих, заключенностью в свое собственное хозяйство и объясняется очень любопытная черта в быте Л. Н. и его общества. Л. Н. все изобретает, это лучше всего видел со стороны Кнут Гамсун:

«Война и мир», «Анна Каренина» – более великих произведений в своем роде никто не создавал. И нет ничего удивительного в том, что впечатлительный коллега даже на своем смертном одре просил великого писателя создать еще больше таких произведений. Но против чего я по своему разумению восстаю, так это против тщеславной попытки великого писателя сочинять философию, мышление. Вот это-то и искажает его положение в позу. Один крестьянин из Гудбрандсдаля размышлял всю свою жизнь, и все только о нем и говорили, какая у него хорошая голова. Между прочим он самостоятельно выдумал часы, которые показывали время зараз на все четыре стороны. Однажды он был в горах и вез домой сено для скота, и вот тогда-то он выдумал эти часы (Гамсун. В сказочной стране. СПб., 1910. Т. III. С. 564).

Действительно, в среде Л. Н. до всего додумывались сами. Вот, например, размышление Тургенева о часах:

Однажды проснувшись оба в ночной темноте, мы как-то разболтались, и, вероятно, вследствие вопроса «который час?» Тургенев вдруг стал экзаменовать меня насчет причины, заставляющей двигаться часовые механизмы. На ответ мой, что в часах с гирями движущей силой является тяготение, а в карманных – стремление насильно закрученной пружины развернуться до прежнего нестесненного состояния, – Тургенев с хохотом воскликнул:

– Ах, какой он вздор говорит! Раскройте, батюшка, любые часы, и вы увидите прыгающий маятник, движимый волоском. Этот-то волосок посредством маятника и заставляет двигаться часы.

Напрасно старался я доказать Тургеневу, что его волосок выходит причиною самого себя. На это он возражал, что такою же причиной самого себя является и моя пружина; и я только тогда успел заставить его замолчать, когда обратил внимание на то, что не заведенные ключом часы продолжают упорно стоять, невзирая ни на какое раскачивание маятника (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 267).

Сам Фет, который здесь так благоразумно объясняет все Тургеневу, не избежал этой болезни. Он изобретал велосипед, которым был заинтересован и Лев Николаевич.

…Интересен мне очень «Заяц». Посмотрим, в состоянии ли будет все понять хотя не мой Сережа, а 11-летний мальчик. Еще интереснее велосипед (Фет. Мои воспоминания. 1848–1889. Ч. II. С. 48).

Еще раньше, когда Л. Н. начал заниматься музыкой, он начал музыку сначала, начал все изобретать:

Определение музыки

…Музыка есть совокупность звуков, поражающих нашу способность слуха в трояком отношении: 1) в отношении пространства, 2) в отношении времени, 3) в отношении силы.

Слово «музыка» имеет троякое значение: 1) оно означает факт, и в этом случае определение оной предыдущее, 2) музыка есть наука, и в этом случае это есть знание законов, по которым соединяются звуки в трояком отношении, 3) музыка есть искусство, посредством которого соединяются звуки в сих трех отношениях. Есть четвертое значение музыки – значение поэтическое. Музыка в этом смысле есть средство возбуждать через звуки известные чувства и передавать оные (Толстовский ежегодник 1913 года. О музыке. С. 13).

Он изобретал физику, как мы видим из переписки со Стасовым. Правда, письма Л. Н. об этом нет, но ответ Стасова достаточно убедителен:

Мне кажется, я понимаю вашу мысль, бесценный Лев Николаевич, и даже готов согласиться, что она справедлива, но прибавив, что она не доказана и что ее очень трудно доказать. Вы называете тяжестью то, что обыкновенно называется массою; может быть, это действительно одно и то же, но это тождество еще не выведено.

Это стремление все сделать самому создавало у Л. Н. не только собственную педагогику, но и собственную арифметику, собственную геометрию и собственный способ доказывать пифагорову теорему, правда, взятый от браминов, но чрезвычайно сложный и хороший только тем, что он иной: доказательство вдвое длиннее обычного и малопонятно даже для знающего геометрию.

В хозяйстве Л. Н. изобрел способ кормить свиней, и все время, и каждый день изобретал собственную нравственную систему. В этом есть деревенское недоверие к чужой мысли и деревенская замкнутость.

Из этого недоверия в конце концов родилась трагическая тема Лескова «Загон»: рассказ о России, которая сидит во тьме, гордясь этим, что ей, будто бы, не нужны плуги, избы с трубами и многие другие простые и необходимые вещи.

Но творчеству Л. Н. Толстого, всей его изобретательности принесли пользу недоверчивость и свежесть писательского глаза – невключенность его в обычную систему восприятия. Л. Н. в своем творчестве – человек из деревни, рассказывающий и пересказывающий чужую жизнь.

В этой атмосфере иначе звучали литературные традиции, и Гулливер Свифта попал у Л. Н. Толстого в перевоплощение.

Если Гулливер переживал английскую политическую жизнь как бесконечно уменьшенную и смеялся над капельными интересами лилипутов, пересказывал великанам интересы английского парламента, как будто бы становясь на его сторону, рассказывал английскую всечеловеческую жизнь лошади, то у Льва Николаевича лошадь с остатком прежней мотивировки рассказывает человеческую жизнь. Эта лошадь не включена в систему человеческих отношений, так же как Левин не включен, сидя в деревне, в товарооборот мира. Ей не нужна культура, так же как Левину не нужны пути сообщения. Лошадь не доверяет человеческой жизни. В конце рассказа, как я говорил об этом в своей работе «Искусство как прием», лошадь умирает, но прием ее переживает. Толстой и без лошади, способом недоверия к человеческим словам, рассказывает бессмысленность их жизни.

Холодной лошадиной иронией пропитаны строки «Войны и мира».

Прием, созданный при определенной мотивировке, отделился от него и спокойно пересказывает историю – область наибольшей традиционности тогдашнего мышления. Конечно, прием пересказа не общ для «Войны и мира»; он не распространяется на Александра I, на бал и на помещичью деревню.

В «Анне Карениной» он распространится еще дальше и перейдет уже на пересказывание и симпатичных Толстому сцен. Он сумел к тому времени уже отделить прием от его первоначального тембра.

Прошло время. Время шло быстрее, чем Л. Н. Толстой. Время развивалось, развивало свои отношения и, разрушив быт барина, начало разрушать быт мужика. Изменилось и восприятие Л. Н. Толстого со стороны читателя. Смысл многих моментов, их историческая значимость была утрачена, они стали орнаментальны: значимость их изменилась. Чрезвычайно любопытно, что для трудолюбивого Михайловского Л. Н. Толстой в 40–60‑х годах кажется либералом.

Так, менее трудолюбивый, но более талантливый Суворин оценивал статьи Белинского о Грибоедове как статьи либерала в то время, когда они были именно статьями консерватора.

Изменению разгадки Толстого, может быть, способствовало изменение всей экономической обстановки времени. Любопытно отметить, что в этой статье, в этом самом разделе, Н. Михайловский защищает кустарные промыслы и право делать крестьянами карандаши, не подвергаясь капиталистической конкуренции («Записки профана»).

Левое народничество Толстого, к которому с таким справедливым недоверием отнеслась Ортодокс, это – явление изменения не столько писателя, сколько читателя.

Глава вторая. Количество и качество материала, которым располагал Л. Н. Толстой при написании романа «Война и мир»

«Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами, из которых во время моей работы образовалась целая библиотека книг, заглавия которых я не нахожу надобности выписывать здесь, но на которые