Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

этого романа было напечатано объявление приблизительно следующего содержания:

«За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина (теперь это дом Фальц-Фейна)».

Я показал тогда эту публикацию А. Н. Плещееву и от него я узнал, что «Ведомости» за 1812 год требуются для гр. Л. Н. Толстого, который пишет роман «Война и мир» (Бочаров Н. Русское слово. 1903. 28/VIII. № 237).

Из него мы видим, что как будто бы когда-то было какое-то объявление (не найденное). Адрес указан фантастический: не толстовский и не берсовский; но самое главное, что у Толстого до издания «Войны и мира» не было двух тысяч серебром. Вот приблизительно характеристика его денежных дел:

1866 г. 27 сентября.

Я занимаю 1000 рублей у Перфильева и потому буду богат и куплю и шапку, и сапоги, и все, что велишь. Знаю, что ты рассердишься на то, что я занимаю. Не сердись, я занимаю затем, чтобы это первое время зимы быть свободным и нетревожимым денежными делами, и с этой целью намерен эти деньги беречь как можно и иметь их только на то, чтобы знать, что есть деньги, чтобы расчесть невыгодного и лишнего человека и т. п. (Письма Л. Н. Толстого к жене. С. 52).

Этих рабочих, которых нужно было рассчитывать на занятые деньги и которые получали в год (женщины) 12 рублей, их-то все-таки было трудно рассчитать. Итак, у Толстого к этому времени таких денег не было, но если бы они и были, как они были у него после напечатания романа, то Лев Николаевич вряд ли бы направил их на покупку газеты, комплекты которой, очевидно, могли быть материалом не только для «Войны и мира», но и для истории восемнадцатого-девятнадцатого веков.

Семнадцать тысяч книг толстовской библиотеки – главным образом книги дареные, а при покупке книг разговор был другого характера. Приводим другой пример. Страхов покупает несколько книг и пишет следующее:

5 февраля 1876 г. Петербург.

С книгами, которые я Вам раньше послал и теперь посылаю, Вы можете поступить, как угодно. Хотите – оставьте их у себя, хотите – пришлите назад. Юм французский стоит 1 р. 50 к.; Юм английский – 1 р.; Бэкон – 3 р. Из прежних книг, если Вам не нужен Григорьев (со всеми непристойностями, которые я, помню, вписал), то пришлите при случае (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 76).

Через десять дней Толстой возвращает ему книги:

15 февраля 1876 г. Ясная Поляна.

Очень благодарен Вам, дорогой Николай Николаевич, за присылку книг, денег, статьи и за письмо. Юма французского я пришлю назад, если Вам не неудобно (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 77).

Таким образом, возвращение книги ценою в полтора рубля все-таки стоило двух строк письма.

В другой раз Толстой заказал Страхову пословицы Даля; к сожалению, мы имеем не письма Толстого, а ответы Страхова. Вот первый отрывок:

17 октября 1877 г. Петербург.

Пословицы оказываются делом нелегким. Даль продается по 15 рублей, так как все издание разошлось. Оказывается, что это одни из самых любимых русскими читателями книг и за бесценок их не купишь. Издание Заикина считается хорошею книгою; я заплатил в магазине 1 р. 50 к. (Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому. С. 133).

Как видите, книга не была куплена, и только через два года она была прислана Толстому по более дешевой цене.

8 мая 1880 г. Петербург.

Послал я Вам также Даля и Садовникова – простите, что поздно – ни за что не хотел платить за Даля 15 или 20 рублей и заплатил 3. Ваших денег у меня, впрочем, довольно; от Стасюлевича придется получить больше 50 (на этот раз немного), да вашей азбуки я продал на 12 рублей (Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому, Т. II. С. 255).

Таким образом, расход в 12 рублей заставил задержать высылку книг на два года, – это объясняется тем, что книга нужна была не непосредственно в работу; но и тогда, когда нужна была книга для написания романа, то разговор шел не о сотнях, а о десятках книг. Список книг, составленный Стасовым для Толстого, как материал к истории Петра Великого, обнимает всего тридцать одно название, причем очень скоро Толстой получает от своих музейных друзей полужалобу.

…Стасов немного сетует на вас, но не велел мне сказывать, а все-таки просил написать, что будто бы Пыпин мне говорил о трех любопытных для Вас вещах…

…Вы видите, как усердно гробокопатели (такое у нас им прозвище) предлагают Вам свои услуги; предчувствую, что они останутся Вами недовольны – Вы не так цените их сокровища, как они желали бы (Толстовский музей. Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому. 1878. Т. II. С. 178–179).

Таким образом, мы видим, что «Война и мир» основана на сравнительно небольшом историческом материале, причем этот материал своеобразно подобран.

Мое мнение, что Л. Н. нужен был прежде всего материал для оспаривания. Ему нужен был человек, точка зрения которого на описываемую эпоху вызвала бы у него протест; на это мельком указал Бороздин:

…Для Толстого Тьер имел значение по некоторым фактическим данным, самое же освещение событий французским историком, быть может, являлось одним из побудительных мотивов к тому, чтобы взглянуть на эти события прямо с противоположной точки зрения (Минувшие годы. СПб., 1908. Октябрь. № 10. С. 87).

Михайловский-Данилевский – официальный лгун – был удобней как раздражитель, чем умный Богданович; может быть, Толстого оттолкнул от Богдановича, с другой стороны, его некоторый скептицизм. Толстой по тематике своей был реставратором. Восприятие войны двенадцатого года человеком, писавшим книгу в 1856 году, было для Толстого слишком современно; не годилось для него и восприятие 20‑х годов, потому что оно слишком реально. Нужны были 40‑е годы, годы наибольшей героизации событий, время написания книг о войне Михайловским-Данилевским.

Мнение об исторической достоверности «Войны и мира» современниками не поддерживалось. Обыкновенно при этом приводят Норова; но Норов был очень умный человек, который обиделся на Толстого стилистически. Ему показался неправильным реалистический подход к героям двенадцатого года47.

Эти сословия в романе Толстого суть не что иное, как Панургово стадо, где по мановению Ростопчина плешивые вельможи и старцы и беззубые сенаторы, проводившие жизнь с шутами и за бостоном, поддакивали и подписывали все, что им укажут…

…Еще остались дети тех плешивых старцев-вельмож и беззубых сенаторов, которые также теперь беззубые и плешивые, но которые помнят, как их отцы и матери посылали их еще юношами одного на смену другого, когда первый возвращался на костылях или совсем не возвращался, положив свои кости на поле битвы, и как их отцы, хотя плешивые, но помнившие Румянцева и Суворова, сами становились во главе ополчений. Их имена остались еще и останутся в наших летописях в укор их насмешникам. Там можно также прочесть, что делали тогда толстые откупщики и узкобородые с желтым лицом головы, кричавшие: и жизнь, и имущество возьми, Ваше Величество! (Норов А. С. Война и мир, 1805–1812. С. 33–34.)

Норов обиделся, так сказать, жанрово; для него нужно было писать так, как говорил Константин Леонтьев.

…Во времена Аустерлица и Березины – в чужую душу слишком далеко не углублялись (разве из практических целей, чтобы кто-нибудь «не подвел бы»); если замечали у кого-нибудь прыщик, то в созерцание его, вероятно, не находили долгом современности погружаться; Гоголя еще не читали; и сам Гоголь (т. е. малороссийский средней руки дворянин) не