Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

в сторону эмоций. Он хотел, чтобы предметы в стихах описывались прямолинейно – поэтические эмоции происходят из вещей.

Такой же решительный уход от орнаментально-символического к прямолинейности и геометрической строгости – точности, какой требовала машинная эпоха, – происходил в самых разных художественных кругах. Художники заново открывали для себя суровость через кубизм, и Паунд вдохновлялся четкими линиями лондонских художников – Уиндема Льюиса, Джейкоба Эпштейна, Анри Годье-Бжески. На момент знакомства с Паундом Йейтс уже постепенно отказывался от эскапистской лирики в пользу стихов «посолонее»[168]. Мифические темы бледнели на фоне безысходных новостей. «Мечты ирландской больше нет», – писал Йейтс в стихотворении «Сентябрь 1913»[169] – он, говоря словами Джойса, более не льстил ирландской публике.

Для Паунда суровость искусства была делом эмпирическим. Хорошее стихотворение – это не вопрос вкуса. Оно либо верно, либо неверно, как в математике или в химии. «Плохое искусство – искусство неточное», – заявлял он[170]. Ополчившись на прилагательные, Паунд отстаивал истину, хотя куда легче ему давалась редактура истины, чем ее передача. В один прекрасный день он вышел на платформу парижского метро[171], и в суматохе пред ним на миг предстало трансцендентное лицо. Он двинулся следом, увидел еще одно, потом еще. Посвятил этому стихотворение в тридцать строк, многократно переделал, потом порвал. Прошло полгода – переживание не забылось, но новая попытка его описать также провалилась. Год спустя Паунд наконец-то закончил стихотворение «На станции метро», стоившее ему таких усилий.

В толпе тех лиц невнятные круги:

На мокрой черной ветке лепестки[172].

Взаимоналожение двух образов, однозначных и отчетливых. Никаких долгих рассуждений, трюков и увещеваний, никаких рюшей и мишуры – даже глагола и того нет. Паунд один за другим счищал с текста слои риторики, пока не осталось одно откровение. Эту поэтическую теорию он назвал имажизмом и стал настойчиво ее пропагандировать. Писал рецепты для будущих имажистов. «Никаких лишних слов». «Бойтесь абстракций»[173].

Это было реакцией на то, что Паунд считал современной лондонской вялой корявой поэзией – поношенным романтизмом[174], – сам же он предлагал поэтический стиль, который, помимо прочего, отличался новизной. «Художник всегда начинает»[175], – писал Паунд в 1913 году. Его полемический запал был попыткой привлечь родственные души – энтузиазм и любовь к новизне совмещались с клановым сознанием. Литературный мир Англии представлял собой созвездие всевозможных групп, и Паунд хотел обзавестись собственной. К концу 1913 года он уже почти составил антологию поэзии имажистов и поинтересовался у Йейтса, знает ли тот, кого еще можно в нее включить. Йейтс ответил, что знает. Есть один молодой ирландец, ровесник Паунда, по имени Джеймс Джойс – совсем неизвестен за пределами Дублина, но Паунду наверняка придется по вкусу. Йейтс рассказал про стиль Джойса, а заодно, похоже, про его вздорный нрав и внезапный отъезд из Ирландии вместе с Норой Барнакл, о чем судачил весь литературный Дублин. Йейтс вспомнил стихотворение Джойса 1903 года «Я слышу: мощное войско…», и, пока он разыскивал текст, Паунд решил напечатать письмо к мистеру Джойсу.

Уважаемый сэр!

Мистер Йейтс рассказал мне о ваших стихах. Я неформально сотрудничаю с парочкой новых неимущих журналов… едва ли не единственных печатных органов в Англии, которые отстаивают право на свободу высказывания и пробуют – не буду говорить, что успешно, – публиковать настоящую литературу… мы этим занимаемся для забавы, и у нас всегда найдется местечко для откровенно современных вещиц[176].

Просьба прислать ему тексты не характерна для Паунда. Он сообщил Джойсу, что никогда не пишет незнакомым людям, но тут решил попробовать. А потом добавил – пространно, в качестве задней мысли: «Понятия не имею, смогу ли я вам пригодиться – или вы мне. Из слов У. Б. Й. я понял, что у нас есть один-два общих предмета ненависти, – но это довольно сомнительный повод для знакомства».

Когда Эзре Паунду было семь лет, родители заставили его переписать письмо Санта-Клаусу повежливее. «Дорогой Санта-Клаус! – так начинался новый вариант, – будьте так любезны, отправьте мне подарки согласно этому списку, я буду вам премного обязан»[177]. Просил он набор инструментов, боевой топор и «игрушечный мир». Позднее он уехал из США в Лондон, чтобы оказаться в гуще событий, поскольку всю жизнь люто ненавидел провинциализм.

Лондон был тогда самым большим городом во всей человеческой истории[178]. Население свыше семи миллионов человек – в два раза больше Парижа (второго по величине), причем после 1880-го население каждые десять лет увеличивалось почти на миллион. Рост Лондона обеспечивала его быстро развивающаяся промышленность. Около 40% лондонских работников занимались производством товаров (мебели, вооружения, электрических лампочек)[179], которые продавались по всей Британской империи – их транспортировку осуществлял торговый флот, господствующий на морях. И хотя Нью-Йорк завоевывал все новые позиции, Лондон оставался финансовым центром мира. Местные биржи задавали мировые цены, правительства всех стран приезжали в Лондон за средствами для своих начинаний. В силу беспрецедентных масштабов города британское правительство стало пионером в обеспечении правопорядка. Первое централизованное полицейское управление было создано в Лондоне в 1829 году; парламент поддержал его деятельность такими законами, как запрет на публичную проституцию, азартные игры и непристойное поведение, – все для того, чтобы держать в узде огромное население.

Годы перед Первой мировой войной стали едва ли не самыми неспокойными за всю историю города[180]. Экономическое владычество Британии зашаталось, реальные зарплаты и уровень трудоустройства начали падать, что привело к радикализации профсоюзов. Углекопы, докеры и железнодорожники одновременно объявили забастовки. В доках лежали и гнили продукты[181], приостанавливались поставки угля (Лондону требовалось более 300 тысяч тонн в неделю)[182]. Только в 1912 году британская промышленность недосчиталась 38 миллионов рабочих дней[183]. Не менее нестабильным был и политический климат. Протесты либерального электората вынудили парламент в 1911 году сильно ограничить власть невыборной Палаты лордов. Британские аристократы внезапно лишились привычного права накладывать вето на законопроекты, связанные с налогами и расходами, а их же вето на все прочие меры сделались временными. Падение значимости Палаты лордов стало провозвестием упадка старого общественного порядка. Эзра Паунд прибыл в Лондон как раз вовремя.

Самым тревожным явлением оказалась волна атак радикалов по всей Англии. Не удивительно, что радикализм процветал в городе, где нашли убежище политические беженцы вроде Маркса, Троцкого и Ленина – все они проживали в окружении социалистов и анархистов в Ист-Энде. Радикалы подкладывали бомбы, чтобы прервать водоснабжение. Били окна на Даунинг-стрит, в правительственных учреждениях и в магазинах по всей стране – кирпичами, камнями и молотками[184]. В окно кэба министра финансов Дэвида Ллойда Джорджа метнули железный прут – он едва не попал министру в глаз и оставил рану на лице