Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

мужчин. Молодой учитель по имени Майкл Фини пел ей песни, вот только зимой 1897 года – как раз когда умерла ее бабушка – его унес тиф[126]. В шестнадцать лет Сонни Бодкин подарил ей браслет, но конец этому роману положила чахотка[127]. В монастырской школе ее прозвали «убийцей мужчин»[128]. Однажды молодой священник пригласил ее выпить чаю в алтаре[129], а потом притянул к себе на колени. Когда она его оттолкнула, он уже успел запустить руку ей под платье – а потом еще и заявил, что это она согрешила, соблазнив его.

Иногда Нора с Мэри надевали брюки, шейные платки и тяжелые ботинки. Заправляли волосы под шляпы и дефилировали по Эйр-сквер, прикидываясь мужчинами. Мэри вспоминала, что однажды услышала, как дядя Томми, шагая им навстречу, насвистывает любимую мелодию. «Мой друг, мой свет, тебя прекрасней нет». Они прошли от него на расстоянии его крепкой трости, и Мэри пробормотала басом: «Доброй ночи», как будто они все трое только что пили вместе пиво. Дядя Томми озадаченно приостановился, но две фигуры стремительно удалились и, свернув за угол, неудержимо захохотали, радуясь своему триумфу[130].

Получив от Джойса письмо, Нора передумала. 16 июня 1904 года они встретились на дублинской Меррион-сквер и вместе дошли до Рингсенда, пустого поля рядом с доками на восточной окраине города, где река Лиффи впадает в залив. Фонарей здесь не водилось, молодые люди оказались наедине. Она прижалась к нему, он чувствовал, что от надушенного платочка, приколотого к ее одежде, пахнет бальзамином и розой[131]; он вспыхнул, когда ощутил, что она аккуратно расстегивает ему пуговицы. Она вытащила из брюк его рубашку, ловко просунула внутрь пальцы и взялась за дело[132]. Когда он застонал, она посмотрела на него и фыркнула: «Что такое, дорогой?»[133] То был важный момент в истории литературы.

Джойс пытался прикидываться незаинтересованным, продолжал свои выходки и все же снова и снова заглядывал в отель Finn’s, чтобы увидеть Нору, смущая ее своей одеждой и обувью. Его письма к ней резко контрастировали с его внешностью – были строго формальными. Он упорно подписывал их «Джеймс Джойс» или «Дж. А. Дж.», а иногда забавными псевдонимами – но никогда «Джим». Она следовала его примеру: «Н. Барнакл», иногда «Нора Барнакл». Он упорно называл ее при встречах «мисс Барнакл» и к августу все еще не придумал, как избавиться от официоза. «Как мне подписаться?»[134] – вопросил он как-то раз и потом перестал подписываться вовсе.

Зато он писал ей про ее низкий голос, коричневые туфли и поцелуи, которые птичками садятся ему на шею[135]. А лето все катилось вперед, и дни в разлуке делались все длиннее. К середине июля Джойс уже начинал раздражаться и ревновать, если не видел ее два вечера подряд[136]. Он забрал у нее перчатку, чтобы коротать время до следующей встречи, ночью расстегивал ее и оставлял рядом с собой, и она вела себя совершенно прилично, писал он, как и сама Нора[137].

Мало кто одобрял их отношения. Ведь мисс Барнакл была всего лишь горничной, поэтому Дублин считал, что, несмотря на все невзгоды их семейства, Джеймс Джойс достоин лучшего. Его брат Стэнни полагал, что лицо у нее «простоватое»[138]. Отец к их отношениям относился несерьезно и рассмеялся, услышав ее фамилию. «Барнакл? Ох, она же никогда от него не отвяжется»[139][140]. Друзья Джойса даже оскорбляли ее в его присутствии. Их удивляло, что Джойс заинтересовался такой малообразованной женщиной – девчонка из Голуэя окончила только среднюю школу. Косгрейв был убежден, что долго это не продлится, и, чтобы позлить Джойса, а заодно напомнить, что первым с ней познакомился именно он, называл мисс Барнакл по имени[141]. Джойс прикидывался, что их мнение по этому вопросу ему столь же безразлично, как и по всем остальным, вот только оказалось все не так-то просто. «От каждого их словечка сердце мое швыряет, как пичужку в бурю»[142], – сознавался он.

Джойс пока плохо понимал, как сильно серьезные романтические отношения повлияют на его жизнь как писателя. Да, он позер, но писательство для него – не поза и не мимолетное увлечение. Это его суть. В Дублине 1904 года в том, чтобы объявить себя писателем, не было ничего постыдного. Начинающему художнику не приходилось бояться обвинений в претенциозности и наглости. И даже если Ирландия, на чем настаивал Джойс, профукала своих писателей, искусство оставалось вещью значимой и, как любая значимая вещь, требовало самопожертвования. Джойса мучил другой вопрос – впишется ли Нора в его творческую жизнь. Он разрывался между изоляцией, которую так культивировал после запрета его статьи, и жаждой обрести родную душу – эта жажда родилась при написании «Портрета художника».

Все это он попытался объяснить в длинном, довольно окольном письме к Норе. Писал, что уже много лет назад порвал с католицизмом и с тех пор все его поступки – часть битвы с церковью. Но не только с ней. Все мироздание ущербно – столько наций, похожих на бивуаки, куда набились целые семьи, точно злополучные посылки, отправленные в никуда. «С какой стати мне должна быть близка идея о доме?»[143] – вопрошает Джойс, и действительно, он же вырос рядом с безответственным отцом, который медленно убивал свою жену и сильно испортил жизнь тем своим детям, которые не умерли совсем рано. Джойс опасался, что станет повторять отцовские ошибки. Нора хотела стабильности, он был бродягой. При этом подчеркивал, что ждет от нее не только ласк. Намекал, что готов ради Норы отказаться от некоторых вещей, хотя дальше намеков дело в письме не идет. Он хотел, чтобы она попыталась разглядеть его настоящего за всеми этими словами и отыскала его – прячущегося за ними, как ребенка.

А вот требования к тому, как именно Нора должна продемонстрировать свою любовь, сформулированы чрезвычайно четко. Ей придется отказаться от тех условностей, которых он не приемлет: брак, церковь и дом. Он хотел, чтобы она либо бросила его сразу, либо направляла его через все «главные потоки жизни». Норе предписывалось тщательно изучить это письмо, потому что на его страницах содержалась загадка, которая сама себя разгадывает[144]. За каждым откровением следовал пассаж, написанный подчеркнуто невнятно. Чего именно он от нее хотел, кроме ласк? Она не ответила – он написал снова, умоляя о незамедлительном отклике. В ответ получил тринадцать писем[145].

В конце августа Джойса выгнали из дома[146], в результате ему пришлось осесть у Оливера Гогарти в приморской сторожевой башне. Гогарти жил в одной из многочисленных башен Мартелло