Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

а правда говорят, что в живом эволюционирует все, кроме этой рибосомы?

– Правда…

– Слушай, откуда ты все это знаешь?

– Так тебе и скажи… Ладно, я с твоим Громобоевым оказалась в одной компании. Там много спорили. Это было в тот вечер… Помнишь? Когда в лифте все вдруг решилось… И про рибосому он мне рассказал.

– Тогда понятно, – говорю.

– Что тебе понятно? Есть две теории происхождения жизни. Одни считают, что жизнь самозародилась на Земле, другие – что космос наполнен спорами… Громобоев сторонник второй теории – панспермии… Это он почему-то советовал родить мне от тебя нашего сыночка. Ты против?

– Я?!

Ну биоробот! Ну мать моего ребенка!

– Знаешь, – говорю, – действительно, пора идти к Громобоеву.

– Кто он тебе? – спрашивает она.

– Старый знакомец.

Потом я спохватился.

– Прости, – говорю. – Старый незнакомец. Про него много фантазировали.

Знал ли я, как все обернется, дорогой дядя?

35

Дорогой дядя!

Громобоева я нашел под кустом красной смородины.

Приближался полдень, и он готовился поспать возле серого переносного телевизора.

Ну, расцеловались. Ну, то-се…

Громобоев, Сапожников… Жизнь разносила нас в разные стороны, потом изредка сводила опять.

С Сапожниковым я уже встретился, а как себя чувствует Громобоев? Как он? Мы не виделись лет шесть.

Ну, то-се, я его спрашиваю:

– Как ты думаешь, люди достигнут бессмертия?

Он раскатал на траве одеяло, которое еще лет двадцать назад было совсем новым, и улегся в тени красной смородины. Возле муравьиной кучи. Но я видел, что муравьиная трасса проходит в стороне.

Он болтанул в воздухе часами «сейко-самовзвод», и они пошли. Стрелка показывала полдень. Так он заводил свои часы.

– Мало трясешь, – сказал я, зная эту марку. – С одного раза они останавливаются через час.

– Тогда я переведу стрелку обратно на двенадцать – и до завтра, – сказал он и сладко, предвкушающе зевнул.

– А остальное время что будут делать твои часы?

– А зачем мне остальное время?

«Вот как!» – подумал я и тут же забыл, о чем подумал.

Я сам умею наводить сон на кого хочешь, но Громобоев был вне конкуренции.

– Ну что тебе? – спросил он. – Хочешь – поспи часок. Потом смородину будем есть. Кислая…

Я тупо, почти засыпая, повторил свой вопрос:

– Достигнут люди бессмертия?

Он лег на спину и сдвинул панаму на нос.

– Уже достигли, – сказал он.

Я мгновенно очнулся. Сон – как рукой.

– А почему мы о них ничего не знаем?

– Они помалкивают, – сказал он из-под панамы.

Это был ответ ответов.

И засвистел. Сейчас захрапит. Вот гад!

Чтобы не дать ему заснуть, я включил телевизор. Громобоев не любил, когда его будят. Я знал это. Но ведь по знакомству.

Он пожал плечами. По телевизору опять бушевала демонстрация. Я уже жалел, что включил.

Но он упорно смотрел на телеэкран.

– Кто это? – спросил я. – О чем они?

– Это Эллада, – сказал он. – Демонстрация у Пирея.

Эллада… Эллада… Эллада… Дом сердца моего. Все правильно. Потом показали наводнение.

Я как-то не придал этому значения. Вообще не принято придавать значение громобоевским словам. Но потом они прорастают.

– Ну тогда ты можешь сказать, для чего искусство? – спросил я, перекрывая шум наводнения и рев лихого дождя в телевизоре.

– Оно рождает гениев, – сказал он.

– И все?

– Тебе мало?

Я подумал – все станут гении. Девальвация гениев. Какой ужас. Неужели и я захотел привычного дефицита? Да вроде нет. А все же как-то скучно – все гении.

– А как гениям живется? – спрашиваю. – Сладко? Горько?.. Если гений, как ты утверждаешь, – это не сверхчеловек, а сверхчеловечность, то его жизнь – пытка… Или у них, у гениев, нет проблем.

Он с трудом приоткрыл слипающиеся глаза.

– У них свои проблемы, – сказал он, отводя глаза куда-то в сторону.

И я увидел, как там, вдалеке, где помещался дачный поселок, в котором я когда-то жил у Кристаловны, и недалеко от дачи ее мужа, взорвался холм. «Неужели?» – подумал я и постарался тут же забыть об этом.

Он заснул, как отрубился.

Я на цыпочках пошел прочь.

Ах ты Громобоев!

На стоянке такси я сел в машину. Шоферы что-то громко обсуждали.

Когда я проезжал мимо бывшего холма, таксист быстро поднял стекло и изолировался от окружающей среды.

В том месте, где был холм, зияла огромная яма и суетились люди в противогазах.

Из окрестных строений разлетались личные машины.

– Коллектор рвануло, – сказал таксист. – Год не чистили… Паразиты… Вонь до неба.

– Ну что твой Громобоев? – спросила меня по возвращении мать моего ребенка.

– Когда я рассказал Громобоеву о муже Кристаловны и попросил придумать, как с ним бороться, Громобоев ответил: «Ладно».

И я стал хохотать, прямо закатываться – так я веселился.

– Что ты все хохочешь? – спросила меня мать моего ребенка.

– Я начинаю бороться за мир своими средствами, – говорю. – Что я, рыжий?

– Ты не рыжий, – сказала она, – ты уже лысый. Это же смешно…

– Вот видишь? – говорю. – Вот видишь?.. Уже смешно.

36

Дорогой дядя!

…Когда мы еще жили на Буцефаловке, студенты автомобильного института купили в складчину трофейный автомобиль лохматого года выпуска. И стали гонять по Москве. На обратном пути машина остановилась, и ее пригнали на руках.

Стали разбираться. Ничего не нашли. Тогда во двор пришли надменные профессора с автомобильных кафедр. И, намекая на зачеты – позор! – полезли в потроха. И тоже ничего не нашли. Все притихли.

Тогда возвращавшийся с работы шофер Шохин постучал где-то сильно укороченным ногтем и сказал:

– Бензина нет.

Вот когда Буцефаловка хохотала.

То есть дело не в том, что стрелка не сработала и показывала, будто бензин есть, а в том, что люди живут под наркозом или гипнозом сложных результатов, а от простых причин – бегут, себя не помня.

Дорогой дядя, извини, что долго не писал, но произошло невероятное.

Когда моему сыночку настало семь месяцев и он отказался пить материнское молоко, и потребовал щей из свежей капустки, – отказался от титьки, как отрубил, и мать его плакала, что она ему больше не нужна, и пусть ест, что хочет, – то на следующее утро увидели, что он стоит в кроватке без штанов и держится за перекладину.

Тогда я сказал: «Исполняются танцы северных народов» – и стал языком подражать загадочному инструменту, который у всех земных народов называется по-разному, а звук издает один: бурдым, бурдым, бурдым. И значит, когда-то вся планета издавала в задумчивости этот звук и лишь потом услышала отдельные музыкальные голоса.

И под этот «бурдым-бурдым» сыночек заулыбался, и стал топать голыми ножками, и трясти голой попкой, и изо рта у него свисала кожура от соленого огурца, который он где-то добыл.

И жена сказала: он скоро будет ходить, надо покупать манеж, деревянный. Поставим посреди комнаты.

И далее она стала ходить по магазинам, и смотреть, и расспрашивать, но