Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

кружкой, если детям повезет, или половником, если нет, – и вслепую метал его в того, кто поближе. После смерти матери Джойс, Стэнни и Чарли по очереди оберегали сестер[103]. «Я тебе сердце размозжу! Размозжу сердце, мать твою!»[104] Джон Джойс пользовался теми же ругательствами, которыми когда-то поливал жену.

Трудности дарили Джойсу вдохновение. В 1904 году был опубликован его первый рассказ «Сестры» – история смерти священника-сифилитика, увиденная глазами мальчика. Отец Флинн умирает от прегрешений и паралича, хотя истинную причину никто не называет вслух, и мальчику остается лишь угадывать правду за покровом молчания. Дублин казался Джойсу огромным рассадником сифилиса – как в буквальном, так и в метафорическом смысле. Вся Европа – так он будет шутить впоследствии – превратилась в «сифилизацию»[105], именно этим объясняется ее маниакальное поведение[106]. Он планировал написать сборник рассказов, в котором вызванный сифилисом паралич представал бы основой нравственной жизни Дублина. Он писал о городских воришках и мошенниках от политики, о прачках, отцах-душегубах и дешевых пансионах. Сборник он назвал «Дублинцы»: он будет создавать его на протяжении следующих десяти лет.

В один прекрасный день Джойс начал сочинять замысловатые фразы, которые не сводились к образам и сюжетам. Это был не рассказ для «Дублинцев», это было прихотливое заявление, отшвартовавшееся от его тщательно выписанных эпифаний. Повествователь предрекает падение старого порядка и аристократии и провозглашает зарождение нового типа сознания. Джойс хотел открыть неродившимся поколениям многочисленные вечности. Вещицу на восьми страницах он закончил за один день и назвал ее «Портрет художника». Издатели одного из дублинских журналов отклонили опус за невнятность[107], и тогда Джойс задумал превратить набросок в роман – отказ вдохновил его даже сильнее, чем трудности. За два месяца он написал одиннадцать глав[108].

Еще со времен Парижа Джойс искал эпифанию во плоти. Он считал, что способен воспринять сияние мира через эротическую связь с женщиной, которая в его сознании превратилась в сплав всех женщин, каких он встречал в Париже и Ночном Городе, и в силу того, что в реальности ее не существовало, ее было легко романтизировать. «Путями нежности простой и не мудрствующей лукаво, – писал он, – любовь твоя вызвала в нем стержневые потоки жизни. Руки твои ты обвила вкруг него, и в интимном плененьи сем, в мягком волнении твоей груди, в экстазах молчаний, шепотах слов, сердце твое говорило к его сердцу»[109]. Презрения к «троллям» ему теперь было мало. Джойс уверился, что обратиться к подлинному творчеству сможет, только если найдет себе спутницу жизни.

2

Нора Барнакл

Из родительского дома Джойс съехал в марте 1904 года и снял комнату рядом с дублинскими доками. Отказался от предложения университета преподавать там французский (заподозрил, что тем самым святоши хотят взять его под надзор) и стал подыскивать другие варианты. Задумал совместно с другом основать газету под названием «Гоблин» – не хватало всего-то 2000 фунтов[110]. Кроме того, Джойс и Гогарти оживленно обсуждали выпуск антологии стихов и острот, собранных со стен общественных туалетов[111]. Еще Джойс собирался превратить себя в акционерную компанию и торговать акциями[112]. Он был уверен, что, как только публикации его начнут изменять западную цивилизацию, цены резко пойдут вверх, так что инвесторы 1904 года еще порадуются, как дешево его купили.

В июне – была пятница – Джойс шел по Нассау-стрит[113], где экипажи и велосипеды пропускали двухэтажные трамваи, заворачивавшие за угол на Графтон-стрит, – в такой погожий день пассажиры сидели наверху, их головы торчали над рекламными щитами. Водители опускали медные дуги[114], чтобы трамваи пошустрее проскакивали под проводами, тянувшимися над улицами, подобно драной паутине. Среди этих городских сценок Джойс заметил высокую женщину, которую никогда не видел раньше, – она шагала по улице, длинные каштановые волосы были подколоты и закрывали уши. У нее были тяжелые веки, озорная улыбка, уверенная походка. Джойс подошел к ней, она бросила взгляд на его грязные парусиновые туфли[115]. С гладкой румяной кожей, упрямым подбородком и ясными голубыми глазами, глядевшими очень серьезно, он показался ей довольно суровым, но все равно похожим на мальчишку[116].

Он спросил, как ее зовут, она ответила низким, звучным голосом[117]: «Нора Барнакл». Красиво и абсурдно. «Нора» – прямиком из Ибсена, а фамилию она произносила так: «Беарнакл»[118], на манер жителей западной части Ирландии. На самом деле она была родом из Голуэя, городишки с населением меньше пятнадцати тысяч[119], при этом семья Джойс тоже происходила из Голуэя[120], так что им сразу нашлось о чем поговорить. Нора сообщила, что работает горничной в отеле Finn’s, чуть дальше по улице. Она убирала в номерах, обслуживала столики и, возможно, еще стояла за барной стойкой в этом второразрядном отеле[121].

Джойс предложил ей встретиться во вторник вечером на Меррион-сквер, в нескольких шагах от отеля Finn’s. Он пришел вовремя, она так и не появилась. На следующую ночь он написал мисс Барнакл письмо.

Я, видимо, слеп. Долго смотрел на копну рыжевато-каштановых волос и решил: они не ваши. Домой отправился расстроенный. Хотел бы назначить встречу, но вам, может, не подойдет. Надеюсь, вы будете так добры и согласитесь – если еще меня не забыли!

Джеймс А. Джойс[122]

Нора Барнакл бежала в Дублин из жалкого подобия семьи – иного на ее долю не выпало. Мать отправила пятилетнюю Нору жить к бабушке. Барнаклы едва сводили концы с концами, и Нору пришлось переселить к бабушке, когда родились близнецы, а отец из-за пьянства лишился своей пекарни. Бабушка умерла, когда Норе было тринадцать. После была монастырская школа, а после нее – дядя Томми[123].

Дядя у Норы был строгих правил и заранее предупредил племянницу, чтобы домой приходила вовремя – иначе порка. По вечерам он разыскивал ее на улицах Голуэя, помахивая тростью из крепкого дерева. Пока дядя Томми не мог найти Нору, она проводила время в компании своей подруги Мэри О’Холлеран – и они предавались всяческим хулиганствам. Подначивали друг друга произносить ругательства, так что Нора не стеснялась ронять «черт», «мать твою» или «пошел он»[124] – как это делали мужчины. Проникали в соседские огороды и воровали овощи[125], ведь если съесть кочан капусты, глядя в зеркало, можно было увидеть там голову будущего мужа. Втыкали в яблоко девять булавок, а десятую выкидывали, яблоко засовывали в левый чулок и завязывали правой подвязкой – не левой. Если потом положить яблоко под подушку, приснится суженый. Правда, только на Хеллоуин.

Нора пользовалась большим успехом у