Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

мелкой дрожи страха. В ней было слишком много старой аристократической крови, чтобы суетиться по пустякам. Она бесшумно отползла от стены, уверенно нащупала плечо Сандры, увела её за собой в кромешный мрак. Если эти четверо пришли по нашу душу, чтобы пустить нам кровь, пусть хоть одна дорога останется за спиной открытой. Я задержу их в узком проходе. На минуту-другую моей разбитой туши должно хватить, чтобы девчонки ушли в лабиринты глубже.

Шаги стихли у самого порога. Там, где кончался предательский, шуршащий, как битое бутылочное стекло, чёрный песок и начинался твёрдый, надёжный камень, за который твари обычно не суются, боясь в кровь содрать нежные подушечки лап, остановились и люди. Тоже знали черту. Опытные ребята. Тёртые. Не зелёные новички, которых степь пережёвывает и выплёвывает в первые же сутки.

— Эй, в доме.

Голос мужской. Молодой, лет двадцать с небольшим, не больше моего. Спокойный, не сорванный истеричным криком, ровный. Голос матёрого бойца, привыкшего стоять на ногах твёрдо и знающего, что его будут слушать без пререканий.

— Живые там?

Я не ответил. Я сжал челюсти так, что скрипнула зубная эмаль, и ещё крепче вцепился потными пальцами в древко копья, ожидая, когда в щель просунется чадящий факел или чужая голова. Мог быть и не человек. Степь была той ещё сукой, она умела подкидывать гнусные трюки, от которых мгновенно седели волосы. Она крала у нас голоса убитых, виртуозно лепила из пустого эха знакомые до боли интонации, заставляла слышать мёртвых друзей, зовущих на помощь во мраке. Я давно зарёкся верить любому звуку из темноты, пока говорящий не докажет, что дышит живыми лёгкими и помнит реальность.

— Молчите — дело ваше, — сказал голос, выждав долгую, тягучую минуту. Он не ломился в камни с криками, не угрожал расправой. Сухая, деловая констатация факта. — Тогда слушайте, как у нас заведено. Я сейчас скажу слово. Вы повторять за мной не будете. Вы ответите своим — таким, какого тут отродясь не звучало. Подберёте чужое, степное, заёмное — развернёмся и уйдём, а вход наглухо подопрём камнями снаружи. Понятно говорю?

У меня по спине, вдоль всего позвоночника, прокатило мелким, колючим ледяным холодом. Не от его смешной угрозы запереть нас тут — от того, что эти чужие, кем бы они ни были, выучили то же самое, что и мы. Дошли до той же кровавой истины своим умом. Слово в слово моё собственное правило пятое: мёртвое носит только старое, спроси новое. Твари, подражатели, ходячие степные миражи — они умеют копаться в твоей памяти, они идеальные кривые зеркала. Но они не могут принести ничего из-за врат, ничего из нормального мира, потому что никогда там не были. Эти люди дошли до этого закона своей дорогой, набив свои собственные шишки. И теперь они придирчиво проверяли меня так, как я проверял бы их.

— Камень, — сказал голос за порогом. Бросил слово, как костяной кубик на сукно в пустоту. Ровно, без эмоций. — Твоё слово в ответ. Ну?

Я прикрыл воспалённые, слезящиеся от пыли глаза. Надо было дать то, чем здесь не воняло ни под каким соусом. Что-то настолько земное, пыльное, бытовое и настоящее, чтобы степь поперхнулась и сдохла от несварения.

— Мельница, — сказал я хрипло. Горло пересохло так, словно я наглотался толчёной стекловаты, голос прозвучал с отвратительным скрипом. Первое, что всплыло в воспалённой памяти: старая, покосившаяся лоденская мельница за мутной рекой, куда нас, вечно голодных приютских, регулярно гоняли таскать тяжеленные мешки. — Мокрая мука. Серые воробьи под стрехой дерутся за рассыпанное зерно. Запах прелого дерева. Скрип огромных жерновов.

За порогом помолчали. Я знал, чем они там заняты: они стоят и напряжённо слушают. Анализируют каждую интонацию. Было это слово или не было? Дышал ли говоривший, делал ли паузы на вдох, или цедил слова мёртвым, монотонным непрерывным потоком без воздуха, как слепленные степью куклы? Секунды тянулись густой, липкой чёрной смолой. Я перенёс вес на другую ступню, колено тут же отозвалось резкой тупой болью.

— Живой, — сказал голос с явным, нескрываемым удовлетворением. В нём прорезалось облегчение — нормальное, живое человеческое чувство. — Дышишь. Правильно. Теперь ты спрашивай, раз учёный. Я отвечу.

Я медленно облизнул потрескавшиеся в кровь губы, стирая шершавым языком въевшийся солёный пот и пыль. Я должен был спросить то, на что заёмный голос из ночных кошмаров не ответит, потому что ответа этого мёртвая степь ещё не знала. Вопрос, требующий железной логики здесь и сейчас.

— Сколько вас под порогом и кто из вас старший? — спросил я громче, вкладывая в голос всю ту кроху силы, что у меня осталась.

— Четверо здесь, старший — я, — без запинки, чётко, как солдат-срочник на плацу, ответил голос. — Эрик. Эрик Норд.

* * *

Норд.

Слово ударило под дых сильнее, чем древко копья. Я стоял в густой темноте, вжавшись в шершавый базальт, и физически чувствовал, как меняет цвет моё собственное прошлое, возвращаясь, чтобы ударить наотмашь. Я знал это имя. Знал ещё с эшелона. Тот самый бесконечно длинный, насквозь пропахший животным страхом, застарелой мочой и угольной гарью поезд, который вёз нас в этот персональный ад. Наследник старшего дома, лощёный, откормленный парень, которого везли не в вонючем, забитом людьми до отказа товарняке, как нас, номерных приютских сирот, а в отдельном классном вагоне. С мягкими бархатными полками, чистыми накрахмаленными простынями и специальным мясным пайком, от запаха которого у нас, жавшихся к щелям вагона, сводило желудки. Тот, кому сам пузатый смотритель сортировочной станции заискивающе кланялся и кивал, как ровне. Тот, кто на разнарядке в гулком, ледяном зале распределения ждал, что ему вручат дар выживания, как заслуженную награду за правильное происхождение и толщину отцовского кошелька, а не как брошенную бродячей собаке кость. Я видел его всего один раз — издали, через сотни немытых, испуганных стриженых голов на перроне.

А ещё я видел его родовой знак: косой клин и три коротких, глубоких реза над ним. На обледенелой стали головного вагона, в то первое морозное утро, когда мы окончательно поняли, что дороги назад в реальность нет и не будет. На остывшем кострище за разрушенным городом, где серая зола была ещё тёплой, а вокруг валялись обглоданные кости. На узкой тропе к полю мёртвых, глубоко выжженный калёным железом в твёрдом камне, смотрящий на пыльную дорогу, как надёжный указатель для своих. Всю дорогу, все эти кровавые бесконечные мили, за нами по пескам шёл этот чёртов уверенный знак. Я думал о нём ночами, когда зубы стучали от холода. Я ненавидел его.