Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

лёгкий, колючий холодок от её движения. Она подошла ближе, встала рядом со мной, её хрупкое плечо почти коснулось моего. Её шаги были тихими, но удивительно тяжёлыми, полными скрытой, затаённой, кипящей силы. И голос её, когда она заговорила, резким ударом разрезав вязкую тишину, был ровный, звенящий и абсолютно ледяной. В нём звучала вековая ярость старой крови, которую не вытравить никаким голодом.

— Свору. Договаривай, Норд. На псарне моего деда так со следа снимали гончих. В два пальца, с долгим, характерным переливом.

Она сделала решительный шаг вперёд, выходя из моего укрытия прямо в красный отсвет жаровни с углями, намеренно подставляясь так, чтобы он её чётко увидел. Чтобы он разглядел каждую грязную деталь её унижения.

— Узнаёшь меня? — спросила она.

В первый раз за весь этот долгий, выматывающий нервы разговор Эрик Норд замолчал. Он молчал дольше, чем ему хотелось бы, дольше, чем позволял его статус непререкаемого вожака перед подчинёнными. Красный свет играл на его лице, отражаясь в расширившихся зрачках.

— Сольвей, — произнёс он наконец, и в его голосе причудливо смешалось искреннее удивление с чем-то очень похожим на брезгливую, высокомерную жалость. — Ариана. И ты жива.

Он оглядел её с ног до головы. Медленно, бесцеремонно, по-хозяйски оценивающе. Оглядел её когда-то дорогой, а теперь грязный, изодранный в клочья подол, посеревший от въевшейся пыли, её осунувшееся, заострившееся лицо, ввалившиеся от недоедания глаза, худые руки, перепачканные чёрной сажей и запёкшейся кровью. Оценил её так, словно перед ним стояла не девушка из высшего общества, а сломанная, вышедшая из моды вещь на дешёвой барахолке.

— Дом Сольвей нынче не в чести, — процедил он, чуть скривив тонкие губы в подобии усмешки. — А наследница всё ползает по пескам. Надо же. Какая ирония.

Ариана не дрогнула. Её грязный подбородок вздёрнулся чуть выше. В ней, израненной и истощённой, сейчас было во сто крат больше истинной осанки и достоинства, чем в Эрике в его целехонькой куртке и с сытым желудком.

— Псарню моего деда казна продала с молотка, — сказала Ариана ровно, словно вколачивая ржавые гвозди, чеканя каждое слово. — После опалы. Я была мала, но я прекрасно помню выжлятников. Помню тот свист. Кто купил псарню, Норд?

— Отец, — сказал Эрик просто, безразлично пожав плечами. Он не чувствовал ни грамма вины, ни малейшей неловкости. Это был просто сухой факт из прошлой сытой жизни, выгодная сделка его отца, не более того. — Выжлятники те же, школа та же. Хорошая школа, грех бросать такое наследство.

Он выдержал её тяжёлый, полный презрения взгляд, а затем отвернулся. Медленно, равнодушно.

Он отвернулся от неё ко мне, будто навсегда закрыл старую, неинтересную книгу. — Так вот про дело, Марк.

* * *

Я понял две вещи разом. Не по очереди, разжевывая мысль, а так, словно в затылок с размаху ударили тяжёлым, тупым камнем, и обе истины впечатались в мозг намертво, до звона в ушах.

Первое. Свист. Тот самый короткий, резкий, восходящий свист с лёгким, почти незаметным хрипом на самом конце, которым секунду назад прямо из непроглядной темноты сняли с нас наседавших тварей. Словно какой-то незримый, гигантский пастух щёлкнул невидимым кнутом над самым ухом, и чёрные ублюдки, секунду назад рвавшие когтями наш охранный камень, с визгом и скулежом растворились во мраке степи. Я знал этот звук. Я не мог его забыть, даже если бы захотел. Я слышал его однажды. Там, на узловой станции, в прошлой, смытой жизнями реальности, где пронизывающий морозный ветер насквозь вонял ржавчиной, стылым железом и горелым углём. Мы, серая, безымянная масса «простых», жались тогда к обледенелым путям, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не отморозить пальцы, и смотрели на тускло освещённые окна классного вагона. Смотрели снизу вверх, как и положено смотреть на чужую, недоступную жизнь. И тогда в морозном воздухе прозвучал этот самый свист. Деловитый. Сухой. Безошибочно точный, как команда вышколенным гончим. И по этому свисту Ариану — наследницу старого, но внезапно ставшего опальным дома, девочку в чистом платье, не знавшую запаха немытого тела, — согнали вниз. Вышвырнули сапогом в грязный снег, прямо к нам, в общее стадо. Тот же самый звук. Та же самая тональность. Одни и те же губы. Один и тот же человек, раздававший команды в мире, который стремительно рушился на куски.

Эрик.

И второе, что ударило меня не слабее первого. Эрику до всего этого не было никакого, абсолютно никакого дела.

Я таращился на него сейчас во все глаза. Он стоял там, за невидимой, но осязаемой чертой, которая отделяла наш спасительный, залитый кровью красный полумрак охранного камня от абсолютной, жадной черноты степи. Эрик не выглядел злодеем из тех дешёвых сказок, что травили в приюте перед отбоем. Он не скалился, предвкушая чужую кровь, не поигрывал ножом, не источал ненависть, от которой сводит скулы. Он был спокоен. Пугающе, до тошноты спокоен, как хороший плотник перед куском сырого дерева, из которого нужно выстругать нужную деталь. Для него всё это было просто работой. Работой, которую он знал, умел и любил делать хорошо, без брака. Что свору степных кошмаров гонять по пескам, направляя их клыки в нужную сторону, что девчонку голубых кровей ломать через колено на обледенелом перроне — разницы не было. Никакой личной неприязни. Никакой садистской радости. Просто был инструмент, и был материал. Хлыст для зубастых тварей, свисток для людей.

Если бы он ненавидел меня или Ариану, с этим можно было бы жить. С этим можно было бы драться. Чужую ярость всегда можно использовать, обратить в ошибку, заставить врага споткнуться о собственную злобу. Но в Эрике не было ярости. В нём был только голый, холодный, безошибочный расчёт счетовода, сводящего приход с расходом. И от этого понимания по моей спине, под грязной, пропотевшей курткой, пополз липкий, неприятный холодок, заставляя на мгновение забыть о том, что у меня порваны в мясо обе руки, а липкая сукровица медленно, но неумолимо пропитывает жёсткие бинты, капая на каменный пол.

* * *

— Общее дело, — сказал он.

И голос у него разом переменился. Только что, когда он отзывал гончих, это был голос бойца, властно кричащего в толпе, а теперь слова пошли ровно, монотонно, гладко обкатанные многократным повторением. По крепко выученному. Так читают затёртый до дыр свод караульной службы перед строем новобранцев. Так зачитывают смертный приговор: без лишних эмоций, потому что бумаге с печатью эмоции не положены по чину.

— Вода и дар — в долю, доля по работе. Сводимся, идём к молниям вместе.

Я слушал этот ритм, и