Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Я завидовал чёрной завистью тому, кто мог позволить себе роскошь оставлять заметные следы в мире, где любое внимание смерти подобно. И вот он наконец заговорил живым человеческим голосом, стоя в метре от моей каменной могилы.

— Тот самый Норд, — сказал я, кривя губы в мрачной усмешке, которой он во мраке видеть не мог. — С эшелона. Владелец личного вагона и чистых простыней.

— А ты приметливый. — В голосе Норда мелькнуло короткое, снисходительное одобрение, какое хозяин бросает полезной дворовой собаке за выученную команду. Не уважение равного бойца, нет. Холодная, расчётливая оценка качественного инструмента. — Из приютских, что ли. Номерных. Вас в общий вагон сажали, как сельдь в бочку, вповалку.

— Из них, — хмыкнул я сквозь зубы. — С самого дна бочки.

— И жив. — Голос Норда неуловимо изменился. Стал плотнее, тяжелее, барская снисходительность моментально испарилась. Он будто прикидывал меня на вес через толстую каменную стену. — Так глубоко забраться — и жив, да ещё не один. Это редкость. Это я уважаю.

Он помолчал, видимо, переглянувшись в полумраке со своими людьми. Я отчётливо услышал, как кто-то тихо кашлянул. И когда Норд заговорил снова, в его голос прибавилось откровенного, делового, почти коммерческого любопытства. Счетовод прикидывал выгоду.

— Как выжили-то? Приютский, без науки, без крепкого дома за спиной, без подробных карт и складов запасов — а живой, в этих проклятых песках, да ещё с обузой на ладонях. — Я услышал, как он нетерпеливо переступил с ноги на ступню, тяжёлый сапог с хрустом раздавил камешек. — Воду где брали? Тут на сто миль вокруг ни одной ямы порядочной, ни источника. Всё сухое, как старый порох. Песок да камни.

— Везло, — сказал я. Сухо. Коротко. Отрезал, как ножом.

— Везёт двужильным.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел решить, что разговор окончен.

— Считать в приюте учили? Тогда считай со мной. Человек без глотка ходит трое суток, на четвёртые ложится и больше не встаёт. Вы под этим камнем сидите третьи сутки, а до камня шли. И шёл ты не порожняком — с двумя девками, одна слепая. Казённая жестянка на поясе, я знаю, сколько в неё влезает: на троих её хватает на день ходу, и ни глотком больше.

Он говорил ровно, без нажима, будто зачитывал вслух чужую накладную.

— А ещё мои на подходе к гряде видели копаное место. В сухой ложбине, где сроду ничего не сочилось. Заглажено ладонью, сверху валун-меткой придавлено, а под валуном песок мокрый и слепни звенят столбом. Так копает тот, кто знает, где копать. Значит, воду ты по дороге берёшь, приютский.

Вот теперь мне стало по-настоящему худо. Он свёл приход с расходом, как сводят их в конторе при складе, и получил в остатке мою главную тайну. У меня был ответ на его вопрос. Я знал, где брать воду, как по капле выжимать её из холодных камней по утрам, как фильтровать через песок мутную, кишащую гадостью жижу. Но это была ещё одна вещь, которую категорически нельзя показывать чужакам — а их у меня со вчерашней ночи, после того как мы нашли слепую Сандру, и без того прибавилось сверх меры. Мои тайны — это моя жизнь, и делиться ею с наследником дома Норд я не планировал ни при каких обстоятельствах.

За порогом тихо, с металлическим лязгом чиркнуло. Зашаялось. Кто-то опытной рукой сдвинул железную заслонку над тлеющими углями в походной жаровне, и слабый, зловещий красный свет мазнул по гладкому камню у входа, пролился скудными струйками в щели нашей баррикады. Эрик показал себя нарочно, чтобы я чётко видел, с кем имею честь говорить. Чтобы визуально оценил колоссальную разницу потенциалов.

Я видел. Всмотрелся так, что заболели глаза.

В узкую, неровную щель между наваленными камнями мне открылась картина, от которой невольно свело челюсти и засосало под ложечкой. Парень на голову выше меня, стоит ровно, уверенно расправив широкие плечи, надёжно упираясь ногами в землю. В крепкой, добротной казённой куртке — не рваной в клочья, не штопаной кусками проволоки, как моя, а целой, перетянутой широким кожаным ремнём поверх. Лицо в тусклом красном свете углей чистое, спокойное. Скулы не торчат обтянутыми пергаментной кожей ножами, щёки не запали в пустоту вечного голода. Этих кормили. И они ели досыта. У них был огонь, который они могли позволить себе зажечь посреди ночи, потому что точно знали, что не станут лёгкой добычей, потому что умели увести от него тварей.

Я быстро, цепким, оценивающим взглядом загнанного зверя оглядел и остальных, пока слабо горели угли, выхватывая детали из темноты. Позади Эрика стояли трое. Один пожилой, жилистый, сухой, как жердь, с лицом, дублёным ветрами, песком и чужой кровью. В мозолистых ладонях он профессионально держал короткое, тяжёлое копьё — не примитивную самоделку вроде моей, а настоящее, фабричное заводское оружие. И двое парней помоложе. У этих в ладонях были длинные шесты — не кривые пастушьи дубинки, а ровные, гладкие древки, густо окованные стальным металлом на концах. Такими страшными штуками держат на безопасном отдалении то, к чему категорически не хочется подходить вплотную, пока старший спокойно бьёт наверняка.

У всех четверых на поясах болтались тугие, плотно набитые узелки. Я пригляделся, щурясь от напряжения. Узелки были грубо скручены из рукавов. Из рукавов, споротых с чужих рубах. С казённых серых рубах, таких же безликих, как моя собственная. Мёртвые не потеют, им рукава ни к чему, а живым нужно в чём-то носить припасы.

Хорошо снаряжённый отряд. Сытый. Опасный. При свете огня, при настоящем оружии и при науке выживания.

А рядом с ними, по эту сторону холодной шершавой стены, были мы. Трое. Три оборванные, грязные тени о пустых руках, загнанные в угол, запертые в каменном мешке, с жалкими тремя глотками протухшей воды на всех. Расклад был до тошноты ясен.

Но внезапно один из тех парней, что стоял позади с длинным окованным шестом, показался мне до боли знакомым. Специфический угол наклона тяжёлой челюсти, привычка косолапить, ставя левую ногу чуть внутрь, неловкий, сутулый наклон правого плеча.

— Пит, — вырвалось у меня, я на секунду забыл про осторожность.

Один из парней вздрогнул, словно его наотмашь ударили по лицу, опустил боевой шест чуть ниже, едва не звякнув им о камень.

— Здорово, Марк, — голос Пита с лоденской мельницы предательски дрогнул. Он нервно переступил с ноги на ногу, и тяжёлый шест качнулся в его огромных руках.

Это был тот самый Пит. Тот тощий, вечно голодный мальчишка, что в вонючем, раскалённом вагоне эшелона выменял у меня кусок старого,