Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

нас непрерывно стерегли твари сами по себе. Теперь у них неожиданно объявился настоящий хозяин, и свистел этот хозяин по-домашнему. Наша осада закончилась. Но вместо неё пришло нечто гораздо, гораздо худшее.

Глава 23. Ватага

Левая кисть, правое предплечье, рёбра, левое колено — я лежал на неровном, вымораживающем спину каменном полу и перебирал свои болячки, как старые затёртые чётки. Заняться в этой чёртовой базальтовой могиле было решительно нечем, кроме как слушать собственное хриплое дыхание и оценивать нанесённый тварями ущерб. Левая кисть распухла до размеров добротного свиного окорока, пальцы налились дурной, пульсирующей тёмной кровью, стали похожи на толстые сардельки и гнуться отказывались наотрез. Кожа на них натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет от малейшего прикосновения. Правое предплечье саднило тягучей, изматывающей болью: там когти твари, отдалённо напоминающей результат порочной связи матёрого волка и ржавой циркулярной пилы, вскрыли жёсткое сукно казённой куртки заодно с мясом, оставив длинную рваную борозду от локтя до запястья. Теперь там стягивалась плотная, горячая, пахнущая сукровицей корка, грозившая лопнуть и закровоточить при каждом неверном движении. Рёбра при попытке вздохнуть чуть глубже отзывались так, словно под самое сердце мне вгоняли толстый раскалённый гвоздь — отличное, доходчивое напоминание о том, что дышать полной грудью в областях вообще крайне вредно для здоровья. Ну а разбитое колено просто монотонно ныло. Глухо, безостановочно, как выживший из ума дед, бормочущий проклятия себе под нос в тёмном углу.

Прекрасный набор. Идеальная комплектация. С таким шикарным букетом только на балы к губернатору ездить, шампанское пить.

Твари ушли. Девять штук, сидевших под нашим охранным камнем третьи сутки подряд, царапавших когтями невидимую границу и пускавших густую вонючую слюну в ожидании, пока наша защита погаснет. Мы торчали в этой тесной каменной кишке втроём, заваленные обломками скалы, при трёх жалких глотках воняющей болотной тиной воды на дне жестяной фляги и совершенно пустых ладонях. И ждали, какую ещё дрянь нам теперь принесёт ночь. В областях ни одна милость не даётся даром, эту нехитрую науку я вызубрил крепко, до шрамов. Свистун, снявший с нас осаду полчаса назад каким-то немыслимым чудом, сейчас молчал, но я печёнкой чуял: он обязательно придёт за своей платой. Эта мёртвая степь ничего не делает просто так, по доброте душевной. Если тебя не сожрали сегодня, значит, ты понадобился кому-то более сильному и живому для куда более хитрой, грязной затеи.

Принесло на исходе того же бесконечного «утра». Свет по эту сторону врат никогда не менялся, постоянно оставаясь либо мутной серой взвесью, либо непроглядным угольным мраком, но тело, упрямо державшееся за старые привычки реальности, подсказывало: сейчас рассвет. Тот самый зябкий, промозглый, мерзкий час, когда холод пробирает сквозь дыры в одежде прямо до костей, заставляя зубы выбивать мелкую дробь, а суставы — скрипеть от каждого движения.

— Идут, — сказала Сандра. Голос ровный, как натянутая струна арбалета, ни единой капли дрожи.

Она сидела у проёма, который мы, обдирая ногти в мясо, завалили тяжёлыми обломками базальта, оставив лишь узкую, кривую щель для воздуха. Сидела, чуть склонив голову к правому плечу, почти касаясь худым виском неровного ледяного камня. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда, в слепую пустоту. Слепота была её несокрушимым щитом и её личным, безошибочным радаром. Там, где мы до рези в глазах пялились в густую темноту, силясь выхватить хоть смазанный контур опасности, она просто слушала мир. Читала его по звукам, как открытую книгу.

— Не твари. Люди. — Она выдала это так буднично и спокойно, словно мы сидели в светлом трактире за дубовым столом и ждали подавальщицу с кружками горячего сбитня.

— Уверена? — Я осторожно подался вперёд, стиснув зубы, чтобы не застонать от рези в боку, стараясь не скрипеть задубевшими подошвами сапог по крошеву.

— Шаги. Дыхание. — Она помолчала, едва заметно шевеля бледными губами — считала. Её осунувшееся лицо оставалось бесстрастным, как алебастровая посмертная маска. Я почти видел, как в её голове вычерчивается точная, безупречная карта звуков. — Четверо. На ногах, в сапогах. Подошвы твёрдые, не мягкие лапы, тяжело бьют по камню. Значит, шуршащий песок закончился. Один припадает на правую ступню — шаг чуть короче, удар пятки заметно тяжелее остальных. Дышат тяжело, с хрипом. Либо тащили на горбу тяжесть, либо очень быстро шли маршем.

Она на мгновение замерла. В давящей тишине каменного мешка было отчётливо слышно, как гулко колотится о рёбра моё собственное сердце. А затем её голос стал тише, утратив свою математическую ледяную уверенность. В нём прорезалась нота глубокого, почти суеверного удивления:

— Живые, Марк. Эти дышат.

Живые.

В этой чёрной мёртвой степи, где само время давно сгнило и рассыпалось прахом, одно это слово грело и пугало разом. Твари были понятны до тошнотворного омерзения: тьма всегда ходит на звук, свет её гонит прочь, запах свежей крови её манит. Это простые, дубовые, надёжные законы. Замри, не дыши, спрячься за охранный огонь, крепче перетяни рваную рану тряпкой — и у тебя есть шанс протянуть ещё один чёртов день. Но с живыми людьми так гладко не бывало никогда. Зверь всегда хотел одного — твоего тёплого мяса на ужин. Чего хотел этот человек, кто шёл к нам сейчас на четырёх парах ног, чеканя шаг тяжёлыми окованными сапогами по базальту, я ещё не знал. И именно оттого боялся его сейчас в сотню раз больше, чем тех девятерых клыкастых ублюдков под нашим камнем. Тварь не заставит тебя идти по минному полю первым, проверяя дорогу. Тварь не ударит в спину ржавым ножом, пока ты спишь, просто ради того, чтобы снять с твоего трупа более-менее целую куртку или забрать глоток воды.

Я подобрал копьё здоровой правой рукой. Кусок криво заточенной рессоры, намертво примотанный проволокой к корявому древку — смешное, жалкое оружие против тех, кто умеет выживать в областях, но встречать гостей с совершенно пустыми руками было бы совсем уж дурным тоном. Я перенёс вес на левую ступню, чтобы не тревожить разбитое правое колено, с трудом встал, прижавшись лопатками к холодной шершавой стене сбоку от входа, чтоб меня не было видно с порога, и повернул голову.

Молча кивнул Ариане в темноту: к лазу.

В самой глубине нашей сырой норы, куда почти не доходил воздух, зиял узкий, неровный чёрный провал, уходящий глубоко в брюхо каменной гряды. Мы туда не совались, оттуда тянуло старой, вековой могильной гнилью, но сейчас выбирать не приходилось. Ариана всё поняла без лишних слов. Ни прерывистого вздоха, ни ненужного вопроса, ни