Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Первой мыслью, прошившей уставший мозг, было короткое слово: оружие. Глупой, наивной мыслью, продиктованной чистым животным инстинктом выживания сироты, но какая уж пришла. Я столько долгих ночей убегал от этой темноты в областях. Столько раз прятался в ней, дрожа и затаив дыхание под камнями. Я всегда держал её за врага номер один, за саму смерть, разлитую в густом воздухе. А она, выходит, теперь моя. В этой вечной ночи, где свет Арианы выдаётся по редкой капле, где каждый зажжённый огонёк — это невосполнимая трата жизненных сил, у меня вдруг под рукой нашлась тьма без всякого счёта. Бери — не хочу. Накрыть себя. Спрятать девчонок. Погасить чужие глаза. Пройти невидимым призраком прямо под носом у тех девяти тварей, что стерегут нас снаружи. Я уже лихорадочно прикидывал в уме, куда и как это ляжет в дело, планировал маршрут отхода, рассчитывал тактику. И я почти радовался. Радовался искренне, впервые за эти двое суток кровавого ада. У нас появился козырь вырваться из этого мешка.

И тут меня с размаху окатило вторым, ледяным осознанием. Оно ударило под дых сильнее, чем жгучая боль в руке. Я вспомнил Ариану там, на узловой станции, перед самыми вратами. Вспомнил её классную, аристократичную осанку. Она — светоносица старшего дома. Девчонка, которую грубо выдернули из безопасного богатого вагона и сунули к нам, к грязным приютским собакам, к простым и нищим. Сунули в эшелон смертников просто потому, что великий дом Сольвей оказался в жестокой опале. Потому что её свет — дар, который когда-то превозносили в реальности, — нынче стал клеймом. Чёрной меткой. Тяжким преступлением, за которое стирают в порошок. Я вспомнил, как она маниакально бережёт каждый свой огонёк. И не только оттого, что физической силы мало. В областях яркий свет — это маяк для тварей, призыв к обеду на сотни миль вокруг. А там, дома, в реальности княжеств, яркий свет — это маяк для тех, кто помнит, чей это был дом, чьи это цвета и кого за этот свет совсем недавно жгли заживо на площадях. Свет — это проклятие, которое лишило её всего.

А что теперь есть у меня? Я посмотрел на свою левую руку, по-прежнему сжимающую пустоту. Я только что вобрал в себя, в свою дурную кровь, песок мёртвой твари. Я научился подчинять себе черноту. Если за чистый свет в реальности жгут и ссылают в эти мёртвые пустоши… что они сделают с тем, кто приносит с собой воротник из тьмы областей? Кем я теперь стал для них? И хуже того — кем я теперь стал для Арианы и Сандры? Радость от обретенного оружия испарилась, оставив после себя лишь холодный, липкий страх. Тьма в моей руке больше не казалась нежданным спасением. Она казалась приговором, который я только что сам себе подписал. Узелок за пазухой был пуст, но я кожей чувствовал, как эта пустота теперь заполняет меня изнутри, навсегда меняя правила игры.

* * *

А тьма? За свет, если в тебе по дурости или по рождению обнаружили искру, хотя бы просто отправляли в опалу. Срезали гербы с курток, если они там были, вымарывали имя из списков, лишали права на тёплый угол и гнали за кромку обжитых княжеств — в пыль, в грязь, на окраины. Заставляли жрать пустую похлёбку с такими же отверженными, но ты, по крайней мере, жил. Тебе оставляли право дышать, ходить по земле и однажды сдохнуть от старости или от чужого ножа в пьяной драке. За тьму полагался костёр. Это знал любой сопляк в округе, от портовых крыс до княжеских ублюдков. Даже мы, приютские, которым вообще мало что полагалось знать о большом мире за забором, это усвоили намертво. Наставники вдалбливали это железное правило тугими розгами по худым спинам: кто повелевает тьмой — тот кошмарник. Гнилая, порченая кровь. А кошмарника жгут без суда, без долгих милосердных разговоров и без права на последнее покаянное слово. Жгут на площадях, привязывая к железному столбу, под улюлюканье и плевки толпы. Потому что люди твёрдо верят в одну простую вещь: именно такие ублюдки в конце концов отворяют врата. Именно они пускают в нашу реальность тварей, от которых потом остаются только вырезанные под корень деревни, обглоданные кости и жирный чёрный песок.

Говорят, последнего такого бедолагу сожгли лет сорок назад. Ещё при стариках, когда границы княжеств только-только устоялись после Слияния и люди принялись наводить порядок железом и огнём. С тех пор кошмарников вроде бы не рождалось. Или, что гораздо вероятнее, они просто научились очень хорошо прятаться. Забиваясь в самые глубокие щели, как тараканы. До сегодняшней ночи. До меня. Я сидел на холодном, выстуженном до самых костей камне, привалившись саднящей спиной к неровной стене пещеры, и тупо смотрел на свою руку.

Я держал в горсти не спасительное оружие. И не козырную карту для торга с разъездами, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Я держал собственную смертную казнь. Осязаемую, плотную улику, от которой не отмоешься щелоком, не отбрешешься перед дознавателем и которую не сбросишь незаметно в канаву при случайном обыске. Свет, если он вдруг полыхнёт из тонких пальцев Арианы, выдаст её с головой. Костёр, если его сдуру развести в этих проклятых пустошах, выдаст всякого, кому не повезёт оказаться рядом, на радость местному зверью. А меня теперь выдаёт сама темнота. Та самая, в которой я всю свою недолгую, дерьмовую жизнь прятался. От тяжёлой руки надзирателей, от пудовых кулаков старшаков в бараке, от ноздреватого холодного ветра, от чужих, оценивающих глаз. Я всегда нырял в тень, как в тёплую воду, это был мой единственный дом. И вот теперь сон, или проклятые врата, или сам дьявол — кто там вообще раздаёт подарки в этих гиблых местах? — сунул мне в руки штуку, за которую в реальности не дают ни нашивок, ни звонких полновесных крон. За неё дают столб, вонючую вязанку сырого хвороста и чадящий факел. Подарок с пеньковой верёвкой в придачу. Отличная сделка, Марк. Просто великолепная карьера для сироты.

Я медленно разжал сведённый кулак. Пальцы слушались неохотно, словно отвыкли быть просто куском плоти и костей. Тьма, густо клубившаяся в ладони, послушно разошлась. Она не растаяла, не испарилась с шипением — она стекла по невидимым стокам куда-то в никуда, впиталась в спертый воздух или прямо в мою собственную кожу, и вокруг стало просто темно. Обыкновенно. По-чужому. Вернулась глухая, равнодушная, пыльная темнота каменного мешка, в котором мы сидели