Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Всего вероятнее, что в то время он смотрел еще на себя, как на дилетанта-писателя, сам не ожидая, что из него выйдет.

Иначе, как мог бы он беспрестанно увлекаться совершенно посторонними предметами… (Толстовский музей. Т. I. С. 14).

Итак, пункт 1‑й – писатель-дилетант, не профессионал.

Профессионализм Льва Николаевича – явление более позднее, чем начало работы над «Войной и миром». В эпоху «Анны Карениной» Лев Николаевич уже профессионал. С этим моментом совпадает изменение его общественной установки и «роман» с Михайловским. Но в той своей части, в которой Л. Н. и является писателем, Лев Николаевич не просто писатель, а военный писатель, как оценивают его все современники. О Толстом как о военном писателе пишут самые разнообразные люди: Дудышкин, Сычевский и т. д. и т. д.

Лев Николаевич хотел даже издавать военный журнал, причем чрезвычайно преувеличил количественную значимость военного сословия. Для него военные – половина читательской публики.

В письме к Н. А. Некрасову, написанном Толстым, когда судьба его журнала уже решилась и об этом узнал и сам Л. Н., говорится, что

основная мысль этого журнала заключалась в том, что ежели не бо́льшая часть, то верно бо́льшая половина читающей публики состоит из военных, а у них нет военной литературы, исключая официальной военной литературы, почему-то не пользующейся доверием публики и потому не могущей ни давать, ни выражать направления нашего военного общества. Мы хотели, – пишет он, – основать листок, по цене и по содержанию доступный всем сословиям военного общества, который бы, избегая всякого столкновения с существующими у нас военно-официальными журналами, служил бы только выражением духа войск (Толстой – 1850–1860 / Ред. Срезневского. Л.: Изд. Академии наук СССР, 1927. С. 35).

Тема Севастопольских рассказов сперва была темой для группы военных писателей, она выражала необходимость сословия писать. Стихотворение, вышучивающее русские неудачи, скомпрометировало имя Л. Н., и в журнале ему было отказано.

Элемент военности и сдвинул Толстого, вероятно, при выборе темы. Он хотел писать нечто историческое, причем начал двигаться вдоль истории, от декабристов назад. От декабристов к преддекабристам, т. е. к военным людям 12‑го года и от 12‑го года к 1805 году с мотивировкой, что ему неудобно писать о победах, не написав предварительно о поражениях.

Отношение 12‑го года к восстанию декабристов для Толстого не отношение причины к следствию, потому что у Л. Н. его офицеры за границей не реагируют на окружающий мир. Николай Ростов разделяет всю вселенную на Павлоградский полк и все остальное, что резко осмеивали карикатуристы. Это деление неверное для эпохи Л. Н. Толстого.

Обычно упрекают Л. Н. в том, что он делал людей 12‑го года слишком сложными, что они слишком много знают. Об этом много писал Константин Леонтьев.

Это верно отчасти потому, что люди «Войны и мира» – это люди Крымской кампании, берущие реванш в истории. Но с другой стороны – герои Толстого проще своих исторических прототипов: беднее и глупее.

Скромный Радожицкий – артиллерист, выигравший своей батареей сражение и знающий об этом, – сложнее Тушина. Радожицкий не имеет крепостных крестьян, но он не такой маленький забитый человек; он читал Шиллера, Гёте, он понимает, как бедна Россия, и, возвращаясь обратно домой, чувствует если «не гнев, то сострадание».

Лев Николаевич эти моменты взаимоотношения русских с заграницей вытеснил из своего романа, и поэтому Денису Давыдову у него незачем вспоминать о Тугендбунде и нечего с ним спорить, он его не заметил. Тут важно сказать, что Васька Денисов любопытнейший пример толстовского снижения. Денис Давыдов, переписывающийся с Вальтер-Скоттом, теоретик партизанской войны, друг Пушкина, скептик в истории (смотрите его отношение к легенде «О девице-кавалеристе»), этот Денис Давыдов не принял бы в свою компанию Ваську Денисова.

Итак, выбор темы 12‑го года был подсказан не только реваншными соображениями Льва Николаевича, но и явно военными интересами. Формулирую еще раз: «Войну и мир» писал писатель-дилетант, он же военный писатель. Это был человек отдельный от своей эпохи, правда, живущий в ней, но отдельно, со своей отсталой группой. И ему человек с купеческими интересами, Боткин, должен был многое объяснить в смысле происходящего.

Иностранец с острым взглядом по карточке замечал отличие Толстого от современных ему писателей:

…На одном портрете 1856 года он изображен среди группы писателей – Тургенева, Гончарова, Островского, Григоровича, Дружинина. Рядом с их непринужденными фигурами он поражает своим аскетическим, грубым видом, костлявым лицом, впалыми щеками, угловато сложенными руками. Он стоит в офицерской форме позади этих писателей, и кажется, что он скорее сторожит этих людей, чем принадлежит к их компании: так и кажется, что он собирается отвести их обратно в тюрьму (Сюарес. Толстой. 1899).

Постоянные ссоры Тургенева с Толстым – это ссоры людей, которые живут одновременно, но как будто бы принадлежат к разным эпохам.

Перед смертью профессиональный писатель И. Тургенев обратился к Толстому с профессиональным трогательным призывом – писать.

Мы знаем холодный отстраняющий ответ Толстого в словах, сказанных им через много лет.

Почему великий писатель земли русской? Почему не воды? Я никогда этого не мог понять! (Лев Толстой в последние годы его жизни. С. 202.)

Итак, отставной военный небольшого чина вернулся в свое имение. Для нас Лев Николаевич – граф и большой писатель, и поэтому мы воспринимаем его как помещика, крупного по быту, но житье в имении Толстых было гораздо тише. Пустели дворянские усадьбы. Брат Льва Николаевича, Николай Николаевич, жил совсем скромно среди диванов с ситцевой обивкой и мух и мешал свой салат железным ножом, черня его окисью железа. Сергей Николаевич жил в Пирогове, и там было запустение.

Гораздо позднее, осматривая Ясную Поляну, хитрый Розанов точно определил отношение быта Льва Николаевича Толстого к тому быту, который описывал граф Толстой.

Я еще раз посмотрел на пустые, далекие от великолепия комнаты. Здесь не стала бы танцевать Анна Каренина (Розанов В. Поездка в Ясную Поляну. С. 296).

Братья Толстые жили дружно. Они ездили друг к другу в желтой коляске. Откуда эта коляска? Мы знаем. Она описана в первом томе бирюковской биографии как карета бабушки. Желтая она была потому, что тогда (во время бабушки) других не было (Бирюков. Биография. Т. I. С. 28).

Эта же коляска описана Фетом:

…его желтая коляска, запряженная тройкою серых, нередко останавливалась перед нашим крыльцом.

Не могу пройти молчанием этого экипажа, которого никак не могу в воспоминании отделить от прелестной личности его владельца. Хотя мы и называли этот экипаж коляской, но это была скорее большая двухместная пролетка без верха, но с дверцами, повешенная на четырех полукруглых рессорах. Коляска эта явилась на свет в те времена, когда желто-лимонный цвет был для экипажей самый модный и когда экипажи делали так прочно, что у одного, даже многолетнего поколения не хватало сил их изъездить. Блестящим примером тому могла служить наследственная Никольская коляска, у которой все четыре рессоры самым решительным образом подались вправо, так, что левые колеса вертелись на виду у седоков, тогда как правые были скрыты надвинувшимся на них кузовом, и кучер сидел на козлах не против коренной, а против правой пристяжной. Раза с два приходилось мне впоследствии проехать с Н. Н. Толстым в этой коляске на почтовых под самую Тулу и обратно, и не было примера утраты малейшего винта или гайки. Я как-то заметил Н. Н., что его коляска – эмблема бессмертия души. С тех пор братья Толстые иначе ее не называли (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 238).

Эта коляска не случайна. Она изображает отсталость быта, выключенность отдельных участков