Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

На фоне череды трагедий вызывало особое раздражение и запоминалось поведение руководителей. Екатерина Зернова, встретив Ряжского, спросила его, остается ли в городе Оргкомитет ССХ. Тот ответил утвердительно. «А на другой день Егор Егорович да и почти весь состав Оргкомитета отбыли в глубокий тыл на восток»[1867]. По другому воспоминанию Зерновой, «18 октября вечером на Масловку прибыл грузовик за группой художников, которым предстояла эвакуация с эшелоном Комитета по делам искусств. <…> Грузовик отвез нас на Казанский вокзал. Там было абсолютно темно, вдали падал горящий самолет, били зенитки. Главный организатор масловцев В. Перельман поручил нам… сторожить общий багаж, пока другие будут вносить вещи. Так мы и сделали. Но когда вслед за последним тюком мы вошли в вагон, оказалось, что целых шесть мест заняты имуществом Перельмана, а люди разместились впритык друг к дружке. Пристроились мы на краешке лавки и так ехали всю дорогу»[1868] до Казани.

Александр Герасимов как глава Оргкомитета ССХ до 11 октября занимался эвакуацией художников и их семей[1869]. А потом, поддавшись нарастающим паническим настроениям, без санкции сверху уехал на родину, в Мичуринск. Позже оказался в Тбилиси. Конечно, ему было чем впечатляться, целыми днями принимая на себя волны чужого беспокойства, страхов. Военные реалии наглядно вторглись и в личное пространство: прямо в коттедже на Соколе, где у него была мастерская, расположилась зенитная батарея. Потерявшийся во всем этом Герасимов запил еще в Москве и продолжил в Мичуринске, что не прошло мимо внимания его главного покровителя Ворошилова.

Обстановка московских дней второй декады октября 1941 года «просвечивает» в ответе Грабаря на неподцензурное письмо Лейзерова, описавшего своему шефу драматические подробности. Стараясь формулировать аккуратно, Грабарь писал: «Сопоставляя множество сведений, полученных от разных лиц, выбиравшихся вместе с Вами – несколько раньше, несколько позже – в незадачливые дни 14–19 октября, я довольно отчетливо рисую себе ту ужасающую спешку, чтобы не сказать суматоху, которая сопровождала тогдашние не только индивидуальные, но и эшелонированные выезды из Москвы»[1870].

Федор Модоров оставался в Москве до середины октября, когда пессимистические ожидания достигли точки наивысшего напряжения. Теперь уже не таясь говорили о разладах в Кремле и о разложении армии. ВГИК спешно эвакуировался в Алма-Ату, в городе нарастали хаос и паническая атмосфера. «Чем больше тревоги… тем круг мыслей суживается к самому себе… – констатировал осенью в дневнике Лансере. – Полное незнание положения… а в газете: „по всему Союзу ширится предоктябрьское соревнование“!»[1871] Шестнадцатого октября, в день апогея того, что вошло в историю как «московская паника»[1872], Модоров уволился из института[1873], выехав в Мстёру с женой и маленькой дочкой Наташей. Его первая семья, отношения с которой после разрыва понемногу пришли к новой норме мирного сосуществования, осталась в Москве, а юная комсомолка Марианна Модорова тушила бомбы-зажигалки на крыше родной школы и проходила инструктажи для работы в городском подполье. Назначенная ей явка должна была состояться в часовой мастерской, где-то в Столешниках[1874]. К счастью, своего связного она так никогда и не увидела. О художниках, отказавшихся по разным причинам от эвакуации, Нестеров сообщал в частном письме: «Сейчас приближаются особо тревожные дни, быть может, недели, месяцы. Мы готовимся к ним… <…> Вы спрашиваете, кто из нашей братии… остается в Москве или близ ее. Скажу, что слышал, что знаю. На днях посетили меня супруги Кончаловские… Бывает у меня и Алек<сей> Виктор<ович> (Щусев). Он, после долгих колебаний, остается в Москве, оградив свой „замок“ фанерными ставнями и ямой на дворе, куда и удаляется с семейством в часы тревог. <…> Не уехал К. Ф. Юон, тот будто бы сказал, что „желает умереть в Москве“, что ж, и то дело. Здесь же хотят сложить свои кости Дейнека, Павел Кузнецов, Илья Машков, Куприн, старик Бакшеев, Милорадовичo (которому за девяносто лет) и кое-кто еще»[1875]. Надо заметить, что не все художники были настроены патриотически. Некоторые считали пропагандой рассказы о зверствах «наследников Шиллера и Гёте» и, не особенно скрываясь, ждали их прихода[1876].

Мстёрские художники. Слева направо: И. А. Серебряков, В. П. Кондратьев, К. И. Мазин, Н. Н. Овчинников. Фото. Начало 1940-х. Из архива автора

В Мстёре, уже принявшей много эвакуированных москвичей и ленинградцев, семья Модорова поселилась у матери, на ул. Советской, д. 29. В соседней деревне Никулихе снимала комнату сестра Мария с сыном. В поселке открыли два госпиталя. Предприятия переходили на работу для фронта. Артель миниатюристов вовсе закрылась, потому что из 120 ее сотрудников 95 ушли на фронт[1877]. Общий настрой был приглушенно-тревожным. В октябре жители две недели окапывали Мстёру противотанковым рвом. Пятнадцатого ноября Модоров получил повестку «явиться к мстёрскому поссовету для прохождения… сбора, имея на руках продовольствия на 10 суток, постель, пару белья, лопату, денег на 30 дней»[1878]. Справка от 9 декабря, сохранившаяся в архиве, свидетельствовала, что художник «используется в Полевом Строительстве № 30»[1879]. Через три дня Модоров снова получил повестку – явиться в поселковый совет для отправки на трудовые работы[1880].

В то время стали приходить известия о разгроме немцев под Москвой. Федор Александрович собрал под своим началом мстёрских миниатюристов, сверстников и стариков, чтобы по примеру москвичей выпускать «Окна ТАСС»[1881]. Видимо, успели сделать несколько выпусков[1882]. Один из биографов художника сообщает, что «из этих панно-плакатов собирались выставки, которые передвигались по селам и районным центрам»[1883]. Общение с земляками вызвало у Модорова небольшую галерею портретов-этюдов художников Мстёры[1884]. Точка в этой серии будет поставлена им позднее – замечательным портретом К. И. Мазина. Нельзя не отметить два мстёрских пейзажа, написанных первой лютой военной зимой. Федор Модоров всегда говорил, что обращается к пейзажу только «для упражнения». Как бы то ни было, обе работы таинственно трогают сердце, хотя автор, кажется, не прилагает для того особых усилий. Скорее всего, дело здесь именно в художественной способности возбудить эстафету любви к тому родному, простому, обыкновенному, что любишь сам.

Уже в январе 1942 года Модоров засобирался на фронт. Первая победная эйфория после отступления фашистов от столицы породила движение художников из тыла на войну. Прежде всего это касалось москвичей и уехавших недалеко от Москвы. Началось централизованное формирование бригад мастеров изоискусства. Ближе к концу второй декады февраля Модоров сообщил письмом Богородскому, обосновавшемуся в Горьковской области, что возвращается в Москву[1885]. Из Мстёры он уехал один, найдя по прибытии в город приют у своей первой жены, в квартире на Мытной. В Городке художников не топили, и жизнь там замерла. Работать было негде. Военный быт снова всех уравнял. Если в провинции выручали капуста с картошкой, то москвичи жили совсем голодно,