Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

«на отрубях». Тем не менее живописцы постепенно возвращались к профессии, делам, планам. Крепло мнение, что немцам второй раз к Москве уже не подойти, что наши научились воевать. Как и все, Модоров с горечью получал трагические известия о судьбах коллег. О попавшем под бомбежку в московской квартире старом однокашнике по Академии Николае Радлове[1886], об ужасной участи 47 ленинградских художников – членов Ленинградского областного ССХ, не переживших блокадную зимовку, о похоронках, приходивших с передовой.

Федор Модоров. Зима. Февраль. Мстёра. 1942. © Государственное бюджетное учреждение Ивановской области «Плесский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник»

Вероятно, тогда же восстановилась нарушенная эвакуацией связь Модорова с Александром Герасимовым, тот тоже рвался в Москву, чтобы реабилитироваться за проявленную слабость[1887]. В начале марта Герасимов отправил из Тбилиси покаянное письмо Ворошилову: «<…> Я понял, что, прежде всего, я должен взять себя в руки, Ваш же совет, и начал с того, что дал себе слово не прибегать к неумным средствам. Это мне удалось, в чем даю мое честное слово. Одного только прошу: не судите меня строго и не дайте потерять надежду, хоть в малой доле, вновь заслужить это доверие. Повинную голову и меч не сечет, а за мной и вины нет. Два компаньона, С. М. и А. Т., не только вывезли свои семейства, но и имущество, а я в это время эвакуировал около 600 женщин и детей, о себе и не позаботился. Ну вот, нервы и сдали. Простите мне мою обывательскую слабость и дайте возможность восстановить и оправдать звание лауреата Сталинской премии. Сейчас я оправился и чувствую, что могу с прежней энергией работать и по-серьезному ответить на те задачи, которые партия и правительство ставят перед художественной интеллигенцией. Мысль создать большое героическое произведение у меня зародилось в начале войны и сейчас оформилось в образы, и, если бы не расшатавшиеся нервы, я бы уже давно работал над ней (так! – М. Б.). <…> Картина должна показать Государственный комитет во главе с И. В. Сталиным в окружении героических людей фронта и тыла… и героев партизанского движения – словом, это символическая композиция Отечественной войны… <…> Но, прежде всего, надо быть в Москве, где сейчас трудней жить, чем в Тбилиси, но работать там во сто крат легче, а без работы, большой, серьезной, я боюсь поддаться прошедшим теперь со мной настроениям. Я прошу помочь мне вернуться в Москву, ни я, ни моя жена и дочь не боимся ни трудностей тамошней жизни, ни бомб – мы их видели и слышали первые месяцы войны и не имеем права их бояться, когда миллионы людей стоят под ними и борются с наглым врагом. Сейчас в этом мое окончательное спасение… <…> Я не хочу, чтобы меня потом запятнали словом труса, я прошу дать мне возможность доказать обратное. <…> Я… не могу жить без моих картин, я не могу думать, чтобы осенняя выставка к 7 ноября была бы без меня. <…> Мне так немного надо, чтобы закончить громадную картину „Первомайский парад на Красной площади“. Словом, чтобы не утонуть, я должен плыть, силы еще есть. И… сознаюсь, мне, прежде всего, надо доказать перед Вами, что я смогу прежним Герасимовым быть. Кстати, здесь, в Тбилиси, я не был ни разу в таком состоянии, как в Москве, и могу без стыда носить орден Ленина, которым обязан Вам»[1888].

Герасимов получил разрешение вернуться, а по возвращении немедленно погрузился в борьбу с Меркуровым за пошатнувшееся под ним кресло председателя Оргкомитета ССХ[1889].

Тем временем Модоров согласовал себе месячную командировку на Калининский фронт, в штаб 3-й ударной армии. Выбор не был случайным: членом Военного совета там состоял Пантелеймон Кондратьевич Пономаренкоo – первый секретарь КП(б) Белоруссии, с которым художник был хорошо знаком. Как бы прологом грядущему, незадолго до отъезда, в ночь с 5 на 6 марта случился сильный налет, от которых москвичи уже успели отвыкнуть[1890].

По дороге на запад Модоров всюду видел следы войны, отхлынувшей от стен столицы: руины зданий, разбитые вагоны под железнодорожной насыпью, в поле – трубы сгоревших деревень. В городках вдоль железной дороги почти не осталось уцелевших домов – люди жили в землянках. Чем ближе к линии фронта, тем чаще в небе появлялись самолеты – свои и чужие.

Для большинства художников, впервые оказавшихся в боевой обстановке, первой мыслью было не спасовать перед опасностью, не отпраздновать труса. В этой борьбе с собой новички часто подвергали себя ненужному риску. Среди художников скоро появились первые жертвы вражеских бомбардировок. Как правило, фашистские самолеты прилетали бомбить в одно и то же время, рано утром, – их встречали советские зенитки. Таким образом и начинался для Модорова очередной день в боевой обстановке. В официальных документах значилось, что он с конца марта по конец апреля то «состоит художником при Политическом отделе 3-й ударной армии»[1891], то «в распоряжении члена Военного совета 3-й ударной армии тов<арища> Пономаренко»[1892]. «Война не позировала – войска двигались, события и люди постоянно менялись… <…> Кроме солдатской выносливости в работе на фронте, художник должен быть творчески собран и активен… <…> Рисуя, он думал и о том, чтобы люди, заглядывающие на лист через его плечо, не махнули бы разочарованно рукой…»[1893] Фронтовые рисунки, этюды, эскизы были самоценны как документ военных событий. По справедливому замечанию М. А. Чегодаевой, на войне «сместились критерии качества» художественной работы[1894]. Федор Модоров испытывал трудности не только из-за опасностей и бытовых неудобств. Художник всегда писал с натуры, но на сеансы портретирования у солдат и офицеров в боевой обстановке не было ни времени, ни сил, поэтому все подчинялось логике военных событий. Модорова могли разбудить в самый неурочный час, чтобы спросить, не хочет ли он зарисовать разведчика, который только что вернулся из-за линии фронта или, наоборот, вот-вот уйдет в тыл врага. Единственным источником света в таких случаях была коптилка. Когда ситуация позволяла, сеансы длились с утра до позднего вечера. Общая обстановка заставила Модорова вспомнить уроки Н. С. Самокиша в батальной мастерской Академии. Для накопления материала приходилось действительно рисковать на передовой. Как сообщает документ, «работу тов<арищ> Модоров Ф. А. проводил в сложных боевых условиях, и не раз под огнем вражеской авиации. За свое бесстрашие и трудолюбие тов<арищ> Модоров заслуженно пользовался уважением бойцов и офицеров и имел благодарность от командования»[1895].

Федор Модоров. Генерал-лейтенант П. К. Пономаренко. Рисунок. Калининский фронт, 1942. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Когда срок командировки истек, художник, обогащенный совершенно новым опытом, вернулся в Москву. Ближайшая перспектива заключалась в подготовке к большой осенней