Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

открытыми. Вскоре состоялся и второй набор, вызвавший настоящий ажиотаж: на 30 мест было 900 претендентов.

Федор Модоров на строительстве Рыбинского гидроузла. Фото. 1936–1937. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Перед войной Модоров с полной отдачей погрузился в учебную работу. Вместе с тем 1939 год ознаменовался для него несколькими важными событиями. В марте наконец открылась многострадальная Всесоюзная выставка «Индустрия социализма»[1844], у истоков которой Модоров стоял со своей Уральской бригадой. Первоначальному намерению открыть ее в 1937 году помешали самый кровавый виток репрессий, самоубийство Орджоникидзе, расстрел Пятаковаo. Для выставки Модоров написал портрет Н. Шверника. Он занял место в экспозиции первого зала среди 17 других портретов героев тех дней: вождей, ученых, летчиков. В разделе «Новое лицо страны» демонстрировалась картина «Канал готов! (Руководители партии и правительства осматривают канал Москва – Волга)»[1845]. Эти работы Модорова вполне соответствовали госзаданию, не выбиваясь из общего ряда. «Все-таки очень мало хорошего, – написал по поводу увиденного Евгений Лансере. – А. и С. Герасимовы, Пластов, Бубнов, Нисский… цветы Кончаловского, Куприн, Дейнека, Зернова и несколько добросовестных, но довольно мертвых… видов заводов – Дормидонтов, головки Лебедева (из Питера), Рылов. Очень разочаровал на этот раз Иогансон – в первый раз показалось лучше. Ничего, хотя и пошло, одна картина из Кукрыниксов. „Великий“ Вильямс просто слаб»[1846]. Официальная критика встретила «Индустрию социализма» дружными и продолжительными аплодисментами.

Федор Модоров. Рабочие на канале Волга – Москва (Трудармейцы канала Волга – Москва). 1937. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

Не успели они окончательно отшуметь, как 1 августа была дана жизнь еще более эпохальному проекту: открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка (ВСХВ) – воплощенный средствами искусства масштабнейший образ советского рога изобилия, трубящего о победе колхозного строя в СССР. В это самое время по Москве уже ползли слухи о нарастающих проблемах с продовольствием в провинции; московские художники рассказывали друг другу, как бедствуют их коллеги из областных творческих организаций, да и в столице многим приходилось тяжело: голодал художник Шевченко, еле сводила концы с концами семья умершего искусствоведа Бакушинского, скудно жил Нестеров… Именно тогда в лексикон горожан вошло новое слово – «авоська». Так называли сумку, помещавшуюся в кармане, которую носили с собой в надежде «напасть» на дефицитные продукты.

Федор Модоров. Канал готов. 1937. Воронежский областной художественный музей им. И. Н. Крамского

На ВСХВ Модоров поучаствовал в создании интерьера Зала кадров сельского хозяйства в Главном павильоне с башней Конституции. Вместе с Калачёвым они оформили один из триптихов, прославляющих академиков Н. В. Цицина, Г. Д. Лысенко и И. Г. Эйхфельда[1847]. Второй триптих исполнили Иосиф Модоров с В. В. Крайневым. Модоров-младший работал также над оформлением павильона зерна в составе бригады Александра Герасимова, где были Евгений Калачёв и Я. Панин[1848]. Они, в частности, написали панно «Мы были страной сохи, мы стали страной трактора и комбайна»[1849]. Е. Зернова, трудившаяся на ВСХВ в бригаде Пименова, вспоминала о выставке как о «необычайном зрелище»: «Столько интересного и столько спорного…»[1850] К вещам «безусловно монументальным» Зернова причисляла два панно Дейнеки на тему «Старая деревня» и остроумно скомпонованный плафон «Переход Улан-Удэ – Москва» в павильоне Дальнего Востока. Работа братьев Модоровых и Евгения Калачёва виделась ей чем-то противоположным. «Триптих, – замечала она, – трудно назвать монументальным или декоративным, и даже понятие „панно“ к нему не подходит»[1851].

Федор Модоров и Ф. С. Богородский со студентами ВГИКа. Фото. 1941. Из архива автора

Между двумя главными выставками года не затерялась очередная реформа художественной жизни. Двадцать первого июня СНК учредил Оргкомитет Союза советских художников СССР во главе с Александром Герасимовым «для объединения Союзов художников и подготовки Всесоюзного съезда мастеров изобразительного искусства»[1852]. Оргкомитет стал главной властью в сфере изобразительного искусства. Незадолго до того[1853] А. М. Герасимов возглавил московских художников, перехватив бразды у своего «не однофамильца»[1854]. Федора Модорова избрали в Ревизионную комиссию[1855] нового состава правления организации, называвшейся теперь Московским союзом советских художников (МССХ).

Конец 1939 года Модоров провел в Белоруссии. Несколько раньше[1856] его и Лехта пригласили в Минск для руководства курсами повышения квалификации местных живописцев. В октябре 1939-го состоялось присоединение к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии. Кроме военной составляющей, операция преследовала цели скорейшей адаптации новых территорий к советским реалиям. Поэтому в обозе армии шли гражданские специалисты, в том числе люди творческих профессий. Богородский, Иогансон и Модоров представляли передовой отряд художников. Они должны были помочь белорусским коллегам наладить общественную жизнь здешней корпорации по советскому лекалу. Сначала москвичи с любопытством взирали на подробности быта, заходили в костелы, гуляли по «чистым, вымытым улицам несколько западноевропейского типа», на перекрестках которых быстро утвердился «наш, московского вида милиционер». Главное событие ожидало их в Белостоке. Художники провели три дня в зале местного театра, наблюдая за ходом Народного собрания, которое было призвано законодательно закрепить вхождение западных областей в состав Белорусской ССР. Источник политической воли, направлявшей события, находился далеко от места, где собрались «800–900 человек депутатов», но настроение людей соответствовало этой воле. Заседания проходили в обстановке неподдельного воодушевления, искреннего подъема. Убранство зала, выполненное в советской стилистике (много кумача, цветов, портретов вождей), создавало привычную «рамку» для московских живописцев, работавших над этюдами. Свежим впечатлением был живой, взволнованный пульс сотен присутствующих, так непохожий на атмосферу массовых официозных бдений в далекой столице метрополии. Модоров, успевший сделать десятки рабочих набросков, стремился передать в них чистоту и правдивость эмоциональной волны, захлестывающей зал. По этим этюдам была написана картина «Народное собрание в Западной Белоруссии». Полотно три на пять метров очень напоминало по стилистике холсты Александра Герасимова, посвященные торжественным событиям советской общественной жизни. Модоров ценил эту картину и очень горевал о ее судьбе – она была вывезена немцами во время оккупации в Германию вместе с другими произведениями Минского музея[1857].

В Белостоке Федор Александрович и его товарищи встретились с местными художниками. Большинство – еврейские беженцы из Вильно, Варшавы, Кракова. По словам Богородского, «много было ажиотажа». На самом деле эти люди только что пережили драму исхода со всеми ее страхами, страданиями и лишениями. Жена одного из беглецов показала москвичам «обрывки какой-то кожи» – остатки туфель, в которых она двое суток добиралась пешком до советской границы. «Мы не ели, не пили, мы шли на нашу обетованную родину, – рассказывала женщина. – И когда мы увидели советского пограничника, бойца Красной армии, я первая бросилась целовать его сапоги».

Спустя короткое время Модорова снова командировали в Минск. Он был назначен главным консультантом по ИЗО Комитета по делам искусств Белоруссии[1858]. Вместе с ним в группе, представлявшей Оргкомитет Союза художников, в республику приехали