Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

здесь не так. Дело, по-видимому, не в этом, как я предполагаю, не в том, что формалист или натуралист, а вот не троцкист ли, не фашист ли?»[1813]

Федор Модоров. Фото. 1937. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Летом начался новый виток арестов. На этот раз среди высокопоставленных военных, со многими из которых Модоров и другие бывшие ахрровцы давно, что называется, на короткой ноге. Е. Кацман 2 июня доверяет дневнику свое очередное потрясение: «Вчера дикое сообщение о самоубийстве Гамарникаo?! Это лучший помощник Ворошилова?! <…> Ведь подумать только: Эйдеман арестован, Родионов[1814] смещен, Гамарник застрелился, Горбачёвo арестован, Тухачевский смещен и Зиновьев, Каменев, и все, все…»[1815] Самое пугающее, что «есть разговоры об Уншлихте. <…> Неужели это так?»[1816] – вопрошает себя Кацман. А когда «разговоры» оборачиваются официальной информацией, причисляющей многолетнего покровителя, друга к неудержимо расширяющемуся кругу изменников, шпионов и предателей, наступает время лихорадочной внутренней ревизии. «После ареста Уншлихта надо ждать неприятностей[1817], – пишет Кацман и тут же пытается себя успокоить: – …ничего не может, не должно быть серьезного против меня»[1818]. Он мысленно поднимал, как щит, сделанный им портрет Ворошилова, сожалел, что так и не написал Ленина со Сталиным, клялся работать, чтобы одолеть эту задачу. Художник не отдавал себе отчета, что ничего в страшной кровавой возне не принимается как индульгенция, ничего не гарантирует неприкосновенности, зато любое слово, любая бывшая заслуга может превратиться в повод для обвинений. Так, любимый бывшими ахрровцами жанр портрета теперь стал буквально минным полем. «Мне грустно, – пишет Кацман, – у меня портретная грусть. Как же мне много любви к портрету, коммунизму приложить к делу, когда много, много моих моделей просто сволочь – не коммунисты. Я напрягаюсь, чтобы передать лицо Октября, а у натурщиков харя шпиона?! Как же быть?! <…> Очень трудно работать. В голове вата из мыслей, предположений, сомнений, догадок и хлопот»[1819].

Нет сомнений, что и Модоров занимался тем же самым – составлял реестр своих политических ошибок, доказательства которых широко разошлись по СССР. Он бы дорого дал, чтобы многие вещи вернулись в мастерскую. Например, портрет Михаила Кольцова. За три года от момента написания в 1935-м до ареста журналиста в 1938-м отзывчивость автора на призыв запечатлеть лучших людей страны стала свидетельством «политической близорукости». Еще большую опасность для живописцев могли представлять написанные ранее многофигурные полотна, сделанные в виде коллективных портретов. Модоров счел за лучшее уничтожить картину «Заседание президиума ВЦСПС», завершенную, как и портрет Кольцова, в 1935 году[1820]. Картина задержалась у художника, о чем он через два года уже ничуть не сожалел, потому что половина изображенных на ней оказалась в списках врагов народа. Имя главы советских профсоюзов Томского звучало на процессе Зиновьева и Каменева. Томский, не дожидаясь ареста, покончил с собой, а потом дружбой с ним шельмовали председателя «Всекохудожника» Славинского. Похожая история была у Александра Герасимова: в самый разгар репрессий он неосмотрительно взялся за групповой портрет «Заседание Совета при наркоме тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе», где предполагалось дать более сорока фигур. «Ему постоянно звонили из ЦК партии и сообщали, что, к сожалению, товарищ имярек тоже оказался врагом народа. Сначала Герасимов зарисовывал отдельных персонажей, помещая на их место пальмовые листья или колонны. Но когда число «„врагов народа“ превысило всякие пределы, Герасимов просто написал поверх портрета натюрморт с сиренью»[1821]. Иногда радикальные способы не годились. Василий Ефановo, автор картины «Незабываемая встреча», закупленной Третьяковской галереей, вынужден был переписывать свое произведение. На полотне он запечатлел встречу членов партии и правительства с женами ответственных работников тяжелой промышленности СССР. В свое время выяснилось, что «та делегация женщин – оказалась шпионскою»[1822], потому что бо́льшую часть их мужей арестовали. Федор Модоров после краха Ежова тоже корректировал картину «Руководители партии и правительства на канале Москва – Волга»[1823]. Оставив фигуру «кровавого карлика», художник придал его лицу черты другого человека.

По всей стране из музейных экспозиций, со стен государственных учреждений и организаций проворно удаляли скомпрометированные изображения. Никто не мог представить, сколь короток будет век у претендовавших на эпохальность полотен Бродского. Из-за того, что множество людей на картине «Открытие II конгресса Третьего Интернационала» стали позднее, по выражению автора, «предателями рабочего класса»[1824], ее упрятали в запасники. Другое произведение – «Заседание Реввоенсовета под председательством К. Е. Ворошилова» – было написано в 1928 году и к концу 1930-х тоже очень сильно политически «устарело». Из всех персонажей только Ворошилов, Орджоникидзе и Будённый не попали в списки «врагов». Картину заперли в запасниках Музея Красной армии и в какой-то момент потихоньку уничтожили[1825]. Наученный горьким опытом, Бродский отказывался выполнять в 1937 году потенциально рискованные заказы[1826].

Федор Модоров. Портрет товарища Сталина. 1938. Азербайджанский национальный музей искусств

«Как-то живу, – писал Кацман в середине лета 1937-го, – как бы горб получил»[1827]. Это о нависшей над ним опасности из-за ареста Уншлихта. Почти у каждого из его коллег имелся свой «горб», а то и несколько. Страх все разрушал, в том числе и прежние дружбы. «Нет и нет у меня прежнего чувства ни к Радимову, ни к Перельману, – признавался Кацман. – <…> Сейчас, когда надо быть мужественным и общественным, и Радимов, и Перельман, и Григорьев сделались мещанами, трусами, дипломатами, а главное, содержание головы – огороды и жратва, без конца сплетни и слухи – кого арестовали, а! а! а!»[1828] Впрочем, сам Кацман, обличавший других, ничего не сделал, чтобы помочь Александру Григорьеву, когда через год того арестовали. Попытки ободрить себя разбиваются очередной оторопью: «06.08.1937. Говорили вчера о событиях. <…> Все разводят руками, трясут головой. Куда же девать арестованных? <…> Когда же разъяснят народу, что происходит? Здесь комья слухов увеличиваются с колоссальной быстротой. Грабарь говорит, что трудно работать. <…> У Машкова не голова, а знак вопроса. Налетело все это на нас, как ураган, и действительно ничего мы не знаем, и это всех дергает <…>»[1829] Осень принесла падение наркома Бубнова и разговоры, что вот-вот возьмут Бродского[1830]. Вероятно, ближе всего к катастрофе Модоров оказался в ноябре 1938 года после ареста Григорьева[1831]. Тогда и Кацман, и Перельман со дня на день ожидали рокового стука в дверь. Т. В. Хвостенко предполагала, что их спас Ворошилов[1832].

Весь этот ужас, которому, казалось, не видно было конца, ядом растворился в обычной жизни, стал частью повседневности. Он мертвил людские сердца и дела. Главное из своей «сталинианы»[1833] Модоров сделал в 1937–1938 годах с явным расчетом на грядущий юбилей вождя: «Сие от них не зависит».