Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

Едва ли стоит говорить, что сегодня мы вряд ли добровольно отказались бы как от неоклассицизма XVIII века, так и от романтической музыки и поэзии XIX века, поэтому суть здесь не в том, чтобы принимать чью-то сторону в споре о лучших проявлениях обоих стилей, и не в том, чтобы выбирать, какой из них принес больше вреда, — раз уж мы признали, что у каждого есть свои худшие стороны и последствия: как суровый и механистический редукционизм одного, так и безответственное мышление другого, приведшее к таким катастрофам политического и социального романтизма, как национализм, расизм и в конечном итоге фашизм. Если и есть одно разительное отличие, то оно заключается в том, что аморфные объятия романтизма бездумно давали приют многим из тех шибболетов, которые Просвещение упорно пыталось искоренить из-за их пагубного влияния на процветание человечества (ярчайший пример тому — суеверие); и в этом отношении предпочтение можно было бы обосновать следующим образом: благополучная жизнь для человека, безусловно, требует лучшего из обеих традиций, но, пожалуй, меньше всего она нуждается в худших аспектах романтизма, если те сводятся к передаче авторитета таким вещам, как раса, Герой, Гений, «принцип фюрера», традиция, природа, непросвещенные эмоции, видения, сверхъестественные существа и так далее.

С точки зрения Просвещения, разум — это арсенал идей, оружие, применяемое в столкновении точек зрения. Из этого следует, что разум — это абсолют, который при ответственном использовании способен разрешать споры и служить проводником к истине. Но разум, понимаемый столь бескомпромиссно, всегда вызывал противодействие. Одним из главных противников является религия, утверждающая, что откровение — в любой форме, от мистического опыта до продиктованного божеством священного писания, — приносит извне мира обыденного опыта истины, которые невозможно обнаружить с помощью человеческого познания внутри этого мира. Другой противник — релятивизм, представление о том, что различные истины, различные взгляды, различные образы мыслей, даже соперничающие или противоречащие друг другу, одинаково верны и не существует авторитетной точки зрения, с которой их можно было бы рассудить. В этом резком противопоставлении чаша весов Просвещения решительно склонялась на сторону того аргумента, согласно которому разум, несмотря на все свои несовершенства и подверженность ошибкам, задает стандарт, которому должны подчиняться соперничающие точки зрения. Соответственно, его приверженцы отвергают любые взгляды, утверждающие существование авторитетов, стоящих вровень с разумом или даже превосходящих его, будь то раса, традиция, природа или боги. Защита разума со стороны рационалистов не должна быть — и, разумеется, ей лучше не быть — безоговорочной, не в последнюю очередь ввиду того, что ответы на вопросы о том, что представляет собой человек (или человеческая природа), гораздо более ироничны и условны, чем мы порой осознаем, а потому заслуживают меньшего доверия. Но именно это отлично понимали и сами поборники Просвещения в XVIII веке. Вспомните сатиру Вольтера на чрезмерную приверженность рационалистическому оптимизму, олицетворением которой служит доктор Панглос в «Кандиде», — произведении, опровергающем мнение любого, кто считает, будто просветители были лишены самокритики или не задумывались о границах человеческой разумности. И ведущие философы (а не просветители) того периода — Юм и Кант — точно так же старались не переоценивать разум, в то же время используя его для очерчивания его собственных пределов.

Рассмотрим более позднюю критическую реакцию на Просвещение, которая служит примером того, как его оптимистичный взгляд стал восприниматься как саморазрушительный. В «Диалектике Просвещения» (1944), которая, как утверждается, началась с разговора на нью-йоркской кухне между Максом Хоркхаймером и Теодором Адорно в самые мрачные дни Второй мировой войны, выдвигается идея о том, что принципы и идеи Просвещения переродились в свою противоположность. Индивидуальной свободы искали еще просветители, но для их преемников она обернулась формой порабощения экономическими силами. Наука виделась рациональной альтернативой религии, но «сциентизм», сам принявший форму мифа о спасении (в котором наука ответит на все вопросы и решит все проблемы), попросту пришел на смену религии и стал оказывать столь же пагубное влияние.

Хоркхаймер и Адорно придавали огромное значение своей критике научной рациональности, поскольку полагали, что стали свидетелями того момента, когда ее обещания стали абсолютно токсичными. Принятая в качестве философского метода Просвещения, научная рациональность обещала не только обеспечить прогресс во всех областях, но и одновременно подорвать религиозные догмы, а вместе с ними и гегемонию духовенства. Первые просветители верили, что это возможно благодаря ее объективному характеру и очевидному практическому успеху. Обещая как прогресс, так и освобождение от древних суеверий, научная рациональность должна была служить интересам свободы и толерантности. Однако научная рациональность обладает собственной динамикой, утверждали Хоркхаймер и Адорно, которая постепенно заставила ее ополчиться даже против тех ценностей, благодаря которым она сама и возникла. Тем самым она превратилась из оружия против подавления в оружие для подавления. Питаемая собственными грезами о прогрессе, опьяненная успехами рационального метода, торжествующая в своем нарастающем господстве над природой, гуманистическая мечта просветителей в конце концов превратилась в кошмар, а все те шибболеты, которые она пыталась уничтожить, вновь заявили о себе в новом обличье — главным из которых, как утверждали Хоркхаймер и Адорно, стал фашизм.

Этот анализ оказал огромное влияние на Франкфуртскую школу и вызвал бурные дебаты после Второй мировой войны. Однако защитники ценностей Просвещения отвергают этот тезис. Они указывают на неправдоподобность приравнивания научного господства над природой — господства, которое, с точки зрения Просвещения, должно было освободить человечество, — к политическому господству над большинством человечества, осуществляемому теми, кто в последующие века прибрал к рукам рычаги экономической и политической власти в результате материального прогресса, ставшего возможным благодаря Просвещению. В кризисе 1940-х годов угнетающей силой, которую Хоркхаймер и Адорно имели в виду прежде всего, был нацизм, который они рассматривали как самоисполняющийся парадоксальный итог Просвещения: по их выражению, «инструментальная рациональность» переродилась в «бюрократическую политику». Но это, по мнению защитников Просвещения, неправдоподобно. Нацистская идеология черпала силу именно в крестьянстве и мелкой буржуазии, которые чувствовали наибольшую угрозу со стороны прихода капитала к власти, поэтому источником нового угнетения следует считать не капитал, а именно мелких собственников и крестьян как новоявленных представителей тех групп, которые больше всего теряли от Просвещения и потому восстали против него, — то есть реакционеров. Сторонники нацизма, живи они в XVIII веке, защищали бы традиции абсолютной власти, будь то на небесах или в Версале, от «инструментальной рациональности», которая в XVIII веке выражалась в секуляризационных и демократизирующих импульсах. Таким образом, заявляют защитники Просвещения, Хоркхаймер и Адорно переворачивают все с ног на голову. Не очевидно и то, что альтернативная форма тирании, доступная для изучения в ту