Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

же эпоху, а именно сталинизм, обнаруживает более убедительную генеалогическую связь с Просвещением — причем по тем же самым причинам.

Наиболее известным аспектом «Диалектики Просвещения» является критика авторами того, что они считали репрессивным характером «индустрии культуры». Они рассматривали массовую культуру как еще одно долгосрочное следствие инструментального рационализма Просвещения и на этом основании отвергали ее; однако и здесь их точка зрения вызвала возражения. Массовая культура отнюдь не безнадежна в плане создания непреходящих ценностей, будь то в искусстве или в познании; а технологии, призванные обслуживать интересы массовой культуры, точно так же способны порождать искусство, отвечающее самым утонченным запросам любого поборника элитарной культуры.

Становление науки в XVI и XVII веках, а также борьба Просвещения в XVIII веке за освобождение человеческого разума и личности от различных форм тирании — все это плоды истории философии, показывающие, насколько революционна сила идей.

Философия в девятнадцатом веке.

История философии девятнадцатого века и более масштабное начинание — история идей девятнадцатого века — существенно отличаются в следующем важном отношении: последняя включала бы в себя сведения об экономике и политэкономии, юриспруденции, Чарльзе Дарвине, спорах вокруг эволюции и религии, развитии естественных наук, зарождении систематической социологии, филологии, антропологии и археологии, историографии, библейской критике и многом другом. Это был век, в котором освобождающий эффект Просвещения восемнадцатого столетия на интеллектуальную деятельность проявился в полную силу. В значительной мере это бурление мысли и возникновение новых областей исследования стали результатом того, что отдельные направления философии обретали самостоятельность и становились более эмпирическими; действительно, некоторые мыслители того века соглашались с Огюстом Контом, одним из основателей социологии, в том, что эти новые сферы знания стали преемницами философских умозрений, а сама философия подходит к концу.

Однако до конца философии было еще далеко, и труды главных мыслителей этого периода — Бентама, Гегеля, Джона Стюарта Милля, Шопенгауэра, Маркса, Ницше, британских идеалистов, американских прагматиков — не просто представляли огромный самостоятельный интерес и ценность, но и определили развитие событий в наиболее богатом философией периоде со времен классической эпохи: в двадцатом веке.

Именно в девятнадцатом веке слово «философия» приобрело свое более конкретное значение, соответствующее нашему сегодняшнему пониманию — исследование вопросов метафизики, эпистемологии, этики и всего остального, — и одновременно с этим слово «наука» (science) стало означать то, что мы понимаем под ним сегодня: физику, химию, биологию и прочее. Даже в первые десятилетия девятнадцатого века слово «философия» все еще обозначало естественные науки, а само слово «scientist» (ученый) было придумано лишь в 1833 году (Уильямом Уэвеллом; в печати он впервые использовал его в 1843 году). Вот почему на надгробии Уильяма Хэзлитта он назван «метафизиком» — в то время под этим словом понимали того, кого мы сегодня называем «философом».

В девятнадцатом веке начинают проступать очертания разделения философской традиции на два направления. С одной стороны, это Бентам, Милль и американские прагматики, которые вслед за Локком и Юмом сосредоточились на конкретных вопросах эпистемологии, этики, права и политики. С другой стороны — Гегель, Шопенгауэр и британские идеалисты, предлагавшие всеобъемлющие концептуальные системы, во главу угла которых ставились метафизические интересы. Обе эти группы по кругу своих интересов все еще очевидно оставались частью одной и той же истории. Расхождение намечается с Ницше. Он олицетворяет собой поворот в философских интересах, который во второй половине двадцатого века получил еще более широкое распространение среди «континентальных» мыслителей, уйдя в социологическое, историческое и литературно-критическое русла. Главный же раскол между этими двумя направлениями происходит в первой половине двадцатого века в результате трудов Гуссерля и Хайдеггера, в особенности последнего; подробнее об этом рассказывается ниже, в части IV.

БЕНТАМ (1748–1832)

В эссе, опубликованном в 1825 году, Уильям Хэзлитт писал о Джереми Бентаме, который тогда еще был жив: «Имя его мало известно в Англии, лучше — в Европе, лучше же всего — на равнинах Чили и в рудниках Мексики. Он предлагал конституции для Нового Света и создавал законы для будущих времен. Жители Вестминстера, где он обитает, едва ли догадываются о существовании подобного человека; но сибирский дикарь нашел слабое утешение в его лунном облике».

Главная причина того, почему Бентам оказался пророком во многих чужих землях, а не в своем отечестве, заключалась в том, что та часть его обширных трудов, которая была опубликована при его жизни, адресовалась исключительно специалистам в области права, государственного управления, социальных и политических реформ, этики и экономики, а потому круг его читателей на родине был мал. Зато одно из самых влиятельных его произведений сначала вышло в переводе — на французском, затем на русском, испанском, немецком и других языках, и лишь через десять лет после его смерти появилось на английском.

Другая причина того, почему в Англии им пренебрегали, крылась в его радикальных политических взглядах: он был республиканцем, что ставило его в оппозицию к тогдашнему истеблишменту, вследствие чего он не удостоился ни общественного признания, ни официальных почестей. И все же именно он ввел в английский язык слова «utilitarian» (утилитарный, утилитарист), «codify» (кодифицировать) и «international» (международный); он первым предложил создать международный арбитражный суд ради сохранения мира и разработать принципы международного права; наконец, по принципу «Паноптикума», разработанному им и его братом Сэмюэлем, построены многие больницы, тюрьмы и другие учреждения. Его влияние на ход практических дел оказалось огромным не только в его собственной стране, но и во многих других уголках планеты.

Бентам учился в Оксфорде, после чего стал барристером. Юридической практикой он занимался недолго, решив вместо этого посвятить себя реформированию права и общества. Этому способствовало то вдохновение, которое он испытал, открыв для себя принцип полезности в философии Давида Юма, Клода Гельвеция (1715–1771) и Чезаре Бонесана-Беккариа (1738–1794). У Юма он нашел мысль о том, что полезность служит критерием добродетели. У Гельвеция — идею о том, что полезность может направлять поведение, связывая его с понятиями удовольствия и страдания, которые Бентам, как задолго до него и Эпикур, считал единственными движущими силами человеческих поступков. В трактате Беккариа о преступлениях и наказаниях он обнаружил формулу la massima felicità divisa nel maggior numero – наибольшее счастье наибольшего числа людей. Он верил, что применение этого фундаментального принципа поможет решить целый спектр социальных проблем, и посвятил себя задаче претворения этого принципа в жизнь.

Бентам утверждал, что учение, которое он впоследствии назвал «утилитаризмом», налагает как на законодателей, так и на отдельных людей обязанность «содействовать всеобщему счастью» — обязанность, которая, по его