Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

По-видимому – мне надо будет написать книгу принципиальную, теоретическую, чтобы прекратить разговоры о том, что мы от «формального метода» перешли к «социологическому».

Книги и статьи Шкловского все больше обретали определенную степень идеологической нюансировки, а сам он очень быстро считал наметившийся поворот и отреагировал на него усилением социологической перспективы собственных текстов. Шкловский стал прибегать к усложненным практикам монтажа и сшибки текстовых фрагментов в рамках некоторого идейного целого; он стремится создать сложноустроенное разножанровое единство, в сердцевине которого – проблема движения литературы. В этом отношении вопрос нюансировки текстов обретал не столько характерологическое (как описание «улучшения» или «ухудшения» способа производства знания), сколько идеологическое измерение: каждый из написанных текстов должен был воплощать в себе двуединую функцию – существовать как самостоятельный отдельный текст, вписываться в актуальную полемику и, напротив, прихотливо прирастать к уже написанному корпусу. По-видимому, в этом Шкловский видел путь ухода от науки «старого типа», о чем писал Эйхенбауму 8 ноября 1928 года, призывая к наращиванию коллективных усилий по созданию эволюционного нарратива о литературе:

Пишу работу о Матвее Комарове, писать начинаю сегодня, позавчера кончил работу о Болотове. Нужно, кроме того, писать сценарий «Смерть Вазир-Мухтара», и вообще завален.

Больше всего нам нужно работать вместе, я чувствую каждый день преимущество коллективного хозяйства над однолошадным середняцким. <…> Завален мыслями о деньгах. Литературный быт нужно рассматривать как один из видов сопротивления, тогда, вероятно, получится, а что получится, мне неизвестно. Я очень боюсь, как бы не получилось из Комарова работы старого типа.

Однако Шкловский хорошо понимал, что уход от обсуждения актуальных вопросов культурной политики в перспективе означал бы утрату необходимого административного влияния и, следовательно, возможности участия в организации новой литературы. Начавшаяся в конце 1920‑х ревизия аналитического аппарата формалистов была связана отнюдь не только с необходимостью противопоставить свой теоретический арсенал марксизму, но и с желанием сохранить сильную позицию в дискуссии о параметрах новой реалистической культуры. Шкловский осознавал ужесточающиеся условия, однако метод этого действия по-прежнему оставался его прерогативой. Дискуссия эта была специфической по способу организации: втянутой в нее оказались как литературные критики и писатели, чьи тексты служили предметом обсуждений, так и теоретики искусства, ученые и философы, параллельно занимавшиеся рассмотрением смежных вопросов культурного производства. Иными словами, полемика устраивалась сразу на нескольких дисциплинарных уровнях, а реплики ее участников приобретали как бы множественную адресацию. В этой обстановке даже самая выхолощенная политическая инвектива получала теоретическое измерение и становилась весомым интеллектуальным жестом вне зависимости от изначального замысла ее автора. С этим Шкловскому приходилось считаться. Именно поэтому публикуемый в настоящем томе цикл его социологических работ конца 1920‑х – начала 1930‑х годов хотя и сохраняет риторическое преемство с проблематикой более ранних работ, содержательно выводит разговор за пределы формальной поэтики, наделяя понятие стиля43 вполне определенными контекстуальными особенностями.

Реализация проекта «советской многонациональной литературы», оформлявшегося с середины 1920‑х, требовала не столько подготовки писательских кадров, сколько создания особой писательской культуры. Таким образом, оба измерения литературной жизни – институциональное и персональное – накладывались друг на друга, образуя объемную разветвленную сеть разнонаправленных контактов и связей. Это обстоятельство, с одной стороны, определило характер культурной политики начала 1930‑х годов, основное направление которой было связано с переустройством «литературного быта», а с другой – подвигло творческое сообщество к более пристальному изучению (с целью последующего присвоения) доставшегося ему литературного наследства. Примечательна в этом смысле сугубо институциональная деталь эпохи: литературно-бытовая серия, выходившая с 1927 года в издательстве «Academia», на протяжении шести лет своего существования несколько раз сменила название. Начав с заголовка «Памятники литературного быта», который, очевидно, брал идею Эйхенбаума за основу, уже на втором году существования серия включила в название более традиционную историко-литературную формулу, которая в незначительной степени нейтрализовывала формалистский термин, – некоторые книги стали выходить под грифом «Литературный быт и творчество русских писателей» или еще более академическим «Литературный быт и творчество русских писателей по воспоминаниям, дневникам и письмам». После разгрома Института истории искусств и практически официального запрета формального метода серия сместила акцент на социологическую материю, поместив быт в пространство идеологии: в 1931 году вышла первая из книг, составивших ряд «Памятников литературного и общественного быта» (параллельные серии «Памятники театрального быта» и «Памятники художественного быта» также включили в название многозначительную характеристику «общественного»). В 1933 году «Памятники общественного быта» стали отдельной серией, уже прямо заменившей эйхенбаумовскую формулу устойчивой идеологемой, и тогда же лаконичное и эффектное изначальное название окончательно расплылось в рыхлом бюрократизме: последние три книги серии, не выдерживавшей конкуренцию ни с зильберштейновским «Литературным наследством», ни с бонч-бруевичскими «Звеньями», вышли под грифом «Русские мемуары. Воспоминания, дневники, письма и материалы по истории литературы, обществ<енной> мысли и быта». В такой обстановке попытки Шкловского сконструировать культурную традицию, прихотливо подверстывающуюся под советский культурный проект, не могли не вызывать опасения у пролеткритиков и марксистски ориентированных ученых, потому как претендовали на роль не идеологической надстройки, но материального базиса. Иными словами, Шкловский посягал на роль создателя альтернативной (хотя и сонаправленной) концепции истории русской литературы, опиравшейся именно на бытовое постижение жизни и культуры как ее бытового же проявления.

Социологической «трилогией» – «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“» (1928), «Матвей Комаров, житель города Москвы» (1929), «Чулков и Левшин» (1933) – и примыкающим к ней редакторским предисловием к книге «Словесность и коммерция» открывается теоретический блок раздела «Поиск языка» в настоящем томе. За ним следует подраздел «Фабрика быта», включающий журнальные и газетные статьи, посвященные быту книжному. В них Шкловский погружался в пучину литературной журналистики и в задорно-полемическом тоне рассуждал о проблемах издания классиков от Пушкина и Толстого до Демьяна Бедного. Завершают раздел несколько статей 1960‑х годов, в которых уже постаревший автор встречает новую литературную и научную жизнь (статьи об Аркадии Белинкове и Андрее Колмогорове). Второй раздел – «Поиск речи» – разворачивает панораму «бытового» письма Шкловского. Начинается раздел избранными теоретико-бытовыми письмами 1920‑х, которые сам Шкловский неоднократно предполагал напечатать. Рамку раздела задают две кардинально разные по интонации книги заметок: «Поиски оптимизма» (1928) и «Дневник» (1939). Промежуток между ними заполнили газетные статьи о «литературных генералах» – в чем-то живые и интересные, а в чем-то служащие сугубо бюрократическим целям. Отдельный интерес представляет цикл статей Шкловского о гениях «национальных литератур», создававшийся в рамках специфического советского проекта «мировой литературы». Завершается раздел цитатной выборкой, зафиксировавшей живую бытовую речь автора в ученых беседах с Александром Чудаковым и Александром Галушкиным.

***

В 1928 году в газете «Вечерняя Москва» (№ 257 (1467). 3 ноября) появилась карикатура, высмеивающая распад «Нового Лефа»44. На ней изображена тонущая лодка ЛЕФа, входящая в высокую волну; с нее бегут крысы с лицами Маяковского, Кирсанова, Брика и Асеева. Хоть как-то пытается рулить суденышком Сергей Третьяков, с которого от напряжения слетает шляпа, но сухим из этой ситуации сможет выйти только Шкловский, залезший как можно выше на мачту и едко на ней ухмыляющийся.

Спустя девять лет в «Литературной газете» появился еще один групповой шарж на схожие мотивы: тоже корабль, тоже полный писателей45. Но вместо нескольких ссорящихся авангардистов на нем представлен весь цвет советской литературы в лице тридцати пяти основных ее авторов, а вместо тонущего утлого челна изображен вполне комфортабельный пароходик, идущий по каналу Москва – Волга, выстроенному с помощью рабского труда заключенных. Загнанные в строгие рамки комфортного сталинского общежития, писатели уже начинают по одному выбрасывать коллег со своего парохода, наблюдая их барахтанье за бортом.

Шкловскому нашлось место и на этой карикатуре: он изображен