Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Она помолчала.

- Я думала, её снарядом, - договорила она. - А оно, выходит, нарочно.

- И нашли что-нибудь? - уточнил я.

- Нашли, - подтвердила она. - В октябре. Сапёры приехали, сняли. Только мы к тому времени два месяца по этому крыльцу ходили, и дети ходили, сорок человек.

Она села.

И вот после этого те шестьдесят человек стали слушать иначе.

Потому что до того я им рассказывал про чужие деревни, а тут одна из них рассказала про свою.

Я это потом использовал во всех потоках.

***

С третьего дня занятий я перестал объяснять первым.

Я начинал так: у кого в селе была битая ступенька, странно сложенные дрова или доска поперёк тропки?

И всегда находилось трое или четверо.

Первый поток мы выпустили тридцатого июня.

Из двухсот человек аттестовали сто восемьдесят четыре. Шестнадцать не сдали - из них четверо гражданских и двенадцать сапёров, и вот это соотношение меня тогда сильно удивило.

Гражданские сдавали лучше военных.

Я долго не мог понять почему, а потом сообразил: сапёр приезжал с опытом и с уверенностью, что его тут ничему не научат. А председатель сельсовета приезжал, зная, что ничего не умеет.

И слушал.

Про это я потом написал отдельную записку, из которой в программу вошёл один абзац: сапёров, прослуживших более полугода, ставить в отдельные группы и начинать с разбора их собственных ошибок.

Иначе они первые три дня спят с открытыми глазами.

***

Второй поток пришёл третьего июля.

К тому времени фронт ушёл далеко на запад - началась та самая операция, про которую мы в управлении узнавали по сводкам и по количеству бумаги, которую переставали давать.

А в середине июля пришло письмо от Ткаченко.

Второе за весь год, и опять на четвертушке.

«Товарищ старшина, здравствуйте.

Сообщаю что бригада наша с 24 июня в наступлении. Идём хорошо.

Сообщаю что поле наше на левом берегу пришлось бросить, потому что снялись. Журнал я забрал с собой, он у меня в вещмешке.

Всего через поле за время работы прошло 1847 человек. Цифру подвёл, как Вы велели.

Кузьмин погиб 11 июля под Барановичами.

Ткаченко».

Тысяча восемьсот сорок семь человек.

Я сидел с этой четвертушкой в руках и считал.

Считал не людей - считал то, чего посчитать нельзя: сколько из этих тысячи восьмисот в сорок четвёртом году не сели на пятки на глиняной осыпи.

Цифры такой не существует.

Её невозможно получить, потому что никто не ведёт учёт того, что не случилось.

И вот в этом, я тогда понял, вся беда нашего дела.

Всё, что мы делаем, измеряется отрицательной величиной. Мина, которую сняли, - это взрыв, которого не было. Человек, которого научили, - это похоронка, которую не написали.

А отрицательные величины в сводки не попадают.

Про Кузьмина в письме было три слова.

Кузьмин, который в сентябре разбирал верёвку и спрашивал, видал ли я такое где-нибудь. Который лез по глине первым, потому что был самый лёгкий. У которого в октябре на Днепре верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса, и он потом три недели работал в перчатках, сшитых из чужой шинели.

Я достал тетрадь и открыл её на последней странице.

Там у меня с апреля шёл список.

Не пунктов и не признаков - список фамилий.

Ерохин Иван, девятнадцать лет. Шатохин, из декабрьского пополнения. Гладышев Семён Игнатьевич. Теперь Кузьмин.

Я вписал четвёртую строчку и посидел над ней.

А потом сделал то, чего до этого не делал ни разу: перечитал весь список сверху и против каждой фамилии написал, чему меня научила эта смерть.

Против Ерохина: «Проверять заранее, а не в девяносто секунд».

Против Шатохина: «Не пускать молодых говорить с местными».

Против Гладышева: «Невзорвавшийся заряд не считать отказавшим».

Против Кузьмина я написать не смог.

Потому что не знал обстоятельств: Ткаченко написал три слова, и больше ничего.

Я оставил строчку пустой и написал сбоку: «выяснить».

Она так и осталась пустой до конца войны.

***

В августе меня отправили на курсы младших лейтенантов.

Астахов оказался прав и тут: должность требовала офицерского звания, и меня отправили на два месяца в тыл, в училище под Горьким, откуда я вернулся в октябре сорок четвёртого с одной звёздочкой на погонах.

Про эти два месяца рассказывать почти нечего.

Я там был самым старым по опыту и самым молодым по виду, и это создавало путаницу.

Преподаватель по минно-подрывному делу - пожилой капитан, всю войну прослуживший в училище, - на третьем занятии дал нам вводную: обнаружен неизвестный предмет в подвале жилого дома, ваши действия.

Я ответил.

Он выслушал и поставил мне тройку.

- Ковалёв, вы отвечаете не по наставлению.

- Так точно, товарищ капитан.

- А по чему вы отвечаете?

- По опыту.

Он поглядел на меня поверх очков.

- Курсант, тут вам не фронт. Тут вам училище, и извольте отвечать по наставлению.

Я ответил по наставлению и получил пятёрку.

А после занятия он меня задержал.

- Ковалёв, вы где служили?

Я доложил.

Он послушал и вдруг спросил совсем другим голосом:

- А памятку жителю освобождённого села вы видели?

- Видел, товарищ капитан.

- У меня она есть, - произнес он. - Мне прислали в апреле. Я по ней два занятия построил, хотя по программе не положено.

Он снял очки и стал их протирать.

- Вы не знаете, кто её писал? Там фамилий нет.

Вот тут я на секунду замер.

И ответил так, как отвечал потом всю жизнь:

- Не знаю, товарищ капитан. Говорят, в управлении фронта писали.

- Жаль, - произнес он. - Хороший человек писал. Я по ней сразу вижу, что он в деревне работал, а не в кабинете.

Он надел очки.

- Идите, Ковалёв. И на экзамене отвечайте по наставлению, а работайте потом как знаете.

***

Из училища я вернулся в октябре.

Управление к тому времени стояло уже в Польше, курсы работали четвёртым потоком, и учебное село под Горьким было построено второе - по нашим чертежам, которые Ярцев разослал в три соседних управления.

А в первый же вечер по возвращении Дорошенко положил передо мной конверт.

- Ковалёв, вам. Пришло в сентябре, я держал.

Конверт был потрёпанный, штемпель стоял августовский, и почерк на нём был кривой, дрожащий, с пропущенными буквами.

Панкратов.

Я вскрыл его прямо там.

«Петя здравствуй.

Пишу сам, рука пишет хотя плохо. Выписали 14 августа. Признан негодным к строевой, дали вторую