Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

И я это знал сам.

За полтора года я ни разу не выходил на объект по-настоящему. Я строил учебные поля, ставил в них учебные заряды и показывал двумстам человекам за поток, где искать.

А это, как выяснилось, не одно и то же.

***

Выехал я двадцать четвёртого января с Верещаком.

Взял его не потому, что он был лучший, а потому, что он единственный на курсах работал по-настоящему всё это время: его гоняли по вызовам от местных властей, и за сорок четвёртый год он снял, по его собственному счёту, сто с чем-то штук.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул он в первый же день в кузове. - А вы давно на объекти булы?

Он спросил это без подковырки, просто уточняя.

- В сентябре сорок третьего, - признал я.

- Ага, - он подумал. - Тоди я перший пиду.

- Верещак, я начальник, - напомнил я.

- Ви начальник, - не стал он спорить с этим. - А я перший пиду. Ви позаду и дывиться.

И я согласился, и это было правильно.

***

Первый объект - мост через приток - мы смотрели двадцать шестого.

Точнее, смотрели то, что от него осталось: мост разминировали в декабре, а в январе через него прошла техника, и настил перебрали заново.

Смотреть было почти нечего.

Мы нашли только опоры и в них - гнёзда, вырубленные под заряды.

Три гнезда.

Я стоял в ледяной воде по колено - Верещак стоял рядом и держал меня за ремень, потому что течение было сильное, - и разглядывал эти гнёзда добрых полчаса.

Два были вырублены одинаково: прямоугольные, аккуратные, с ровными краями.

Третье - иначе.

Оно было вырублено грубее, с обколотым верхним краем, и глубже, чем нужно, сантиметра на четыре.

- Верещак, глянь сюда.

Он поглядел.

- И що там?

- Третье гнездо другое, - показал я.

Он потрогал край рукой в мокрой рукавице.

- Друга людына рубала, - заключил он.

Я поднял голову.

- Точно другая?

- Точно, - подтвердил он и показал. - Дывиться, як инструмент ишов. Тут згори вниз, а тут знизу вгору. Так руки не мижують.

Мы вылезли на берег, и я минут двадцать растирал ноги, а Верещак курил и молчал.

- Верещак, а скажи мне вот что.

- Кажить.

- А если это просто двое работали? Один рубил два гнезда, второй третье.

- Може, й так, - не стал он спорить.

- Ты в это веришь?

Он подумал.

- Ни, - обронил он. - Бо третэ гирше. А гирше робить той, хто вчиться.

***

Между мостом и водокачкой мы застряли на трое суток.

Застряли в местечке, где стоял тыловой госпиталь, дороги развезло, и попутки не шли ни в ту, ни в другую сторону.

Разместили нас в бывшей аптеке.

И вот там, от нечего делать, Верещак заговорил - впервые за полтора года знакомства.

Он вообще был не молчун, а человек, который не считает нужным говорить о себе.

- Товарищ младший лейтенант, а вы у себе на кургський дузи багато знялы?

- Не считал, Верещак. Штук триста, наверное.

- А я тысячу сто чотырнадцять, - обронил он.

Я поглядел на него.

- Ты считаешь?

- Считаю, - он кивнул. - С сорок першого.

Он полез за пазуху и достал книжечку - самодельную, сшитую суровой ниткой, в обложке из клеёнки.

- Ось.

Я взял.

Внутри шли столбики: дата, место, количество. Мелким почерком, чернильным карандашом, страница за страницей.

Четыре года.

- Верещак, а зачем ты это ведёшь?

Он подумал.

- Щоб знаты, - обронил он наконец.

- Что знать?

Он поглядел в окно, где по улице тащилась подвода.

- У мене сим'я в Пирятыни, - выговорил он. - Жинка и трое. Я про них с сорок первого ничого не знаю.

Он забрал книжечку и убрал за пазуху.

- Я так думаю: якщо я тысячу знял, то, може, десь хтось моих не зачепыв.

Он поглядел на меня.

- Дурне, я знаю. Так воно не рахуеться. А я все одно рахую.

Мы сидели в бывшей аптеке, где по стенам остались пустые полки с немецкими наклейками, и я думал о том, что все мы тут ведём какие-то счета.

Прохоров считал мины и людей. Лаптев - человеко-часы через учебные поля. Ткаченко довёл до тысячи восьмисот сорока семи и остановился, потому что бросил поле.

Я веду три тетради.

А Верещак четыре года ведёт свою книжечку, потому что верит в обмен, которого не существует.

И, если по совести, его счёт не глупее моего.

***

Второй объект - водокачку - мы смотрели через четыре дня.

И вот там я увидел то, из-за чего вся эта поездка перестала быть служебной.

Водокачку разминировали в конце декабря, и разминировали её плохо: сняли приманку из подвала, доложили, что чисто, и через одиннадцать суток в кирпичной нише за котлом сработало.

Погибли двое - машинист и слесарь, местные, восстанавливавшие насос.

Мы приехали в конце января, когда всё уже разобрали.

Меня интересовала не ниша.

Меня интересовало, где была приманка.

Начальник станции - пожилой поляк, говоривший по-русски с усилием, но охотно, провёл нас в подвал и показал.

- Тут, пане. Ту лежало.

Место было хорошее.

Приманку положили за трубой, на виду, но так, чтобы её нашли не сразу, а минут через двадцать поисков. Ровно столько, сколько нужно, чтоб человек успел устать и обрадоваться находке.

Классический почерк.

А ниша за котлом была сделана иначе.

Её выдолбили в кирпичной кладке, заложили заряд и замуровали - тем же кирпичом, на свежем растворе.

И вот раствор меня и остановил.

- Верещак, глянь на шов, - позвал я.

Он поглядел и минут пять ковырял ногтем.

- Погано зроблено, - заключил он наконец.

- Насколько плохо сделано?

- Дуже погано, - показал он. - Дывиться: тут раствор товстий, а тут тонкий. И колир не той. Вин пид старий не пидганяв.

Я стоял и смотрел на этот шов.

Потому что в июне сорок третьего, в сгоревшем хуторе, я лазал по погребу, где всё было подогнано так, что мы вход сутки искали.

И в Орле в сентябре - та же аккуратность: вентиляционный канал девятнадцатого века, замурованный под родной раствор.

А тут раствор был свежий и другого цвета.

Это заметил бы всякий, кто присел и посветил.

- Верещак, а его почему