Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Я поднял голову.

- Когда сеять-то надо?

- В апреле, - она поглядела на меня как на несмышлёного. - Нам сеять надо, сынок. У нас зерно есть, нам в декабре из района привезли, четыре мешка. А поля нету.

Она помолчала.

- Мы ждём, ждём. А как ждать-то? Ежели не посеем - весь год пропал.

Старуха с печки подала голос:

- Мы уж думали сами сходить. Прощупать.

- Чем прощупать? - не понял я.

- Дык вилами, - обронила она. - Осторожненько.

Я сидел с кружкой кипятка и не знал, что им сказать.

Потому что «не ходите» тут не работало.

Не ходить - значит не посеять. Не посеять - значит следующей зимой в этой избе умрут двое или трое, и, скорее всего, дети.

А сходить с вилами - значит подорваться сейчас.

И между этими двумя вещами люди выбирают не по инструкции, а по тому, чей голос громче: голода или страха.

- Мать, - выговорил я наконец. - Я вам сейчас скажу, а вы запомните.

- Говори, сынок, - согласилась она.

- Заявку в район подавали?

- Подавали, - подтвердила она. - В ноябре ещё.

- И что вам на это ответили?

- Сказали - ждите, - она развела руками. - Сказали, сапёров нету.

Я достал тетрадь и написал на листе: название деревни, район, «поле за околицей, работы немцев в ноябре, требуется проверка, заявка подана в ноябре». И приписал ниже свою фамилию и номер части.

- Держите. Ежели через месяц никого не будет - отдайте это в район и скажите, что бумагу дал сапёр из инженерного управления.

Женщина взяла листок обеими руками.

- А это поможет? - усомнилась она.

Я честно подумал.

- Не знаю, - обронил я. - Может, и нет.

Она сложила листок вчетверо и убрала за пазуху.

- Спасибо и на том, - заключила она.

Вот эту сцену я потом вспоминал чаще всех остальных.

Потому что за полгода войны меня научили работать с миной, с грунтом, с людьми и с бумагой.

И ни один человек не научил меня, что отвечать женщине, которой надо сеять в апреле.

***

В бригаду я вернулся шестого января.

Дела сдавал два дня: журналы Лаптеву, поля Ткаченко, недописанные справки Данилову.

С Даниловым мы простились у штабной землянки.

Он был не в духе - я это заметил ещё накануне, - и на прощание сказал вещь, которой я от него не ждал.

- Ковалёв, вы вернётесь через два месяца и никого тут не узнаете.

- Почему не узнаю?

- Потому что нас двинут дальше, - он поправил ремень. - И половины людей, с которыми вы работали, к марту не будет.

- Товарищ старший лейтенант...

- Я не про смерть, - не дал он договорить. - Я про то, что бригаду разбавят пополнением, а ваших разберут по подразделениям. Как всегда.

Он подал руку.

- Так что вы там пишите быстрее.

***

Последний вечер в бригаде вышел неожиданным.

Я собрал вещмешок за десять минут - собирать было нечего, кроме тетрадей, - и пошёл прощаться с Гурьяновым.

Он сидел в блиндаже над картой и не поднял головы.

- Уезжаешь.

- Уезжаю, товарищ майор. Завтра с утра.

- Надолго?

- На два месяца по предписанию.

Гурьянов усмехнулся и отложил карандаш.

- На два, - повторил он. - Ковалёв, ты хоть понимаешь, что не вернёшься?

Я стоял.

- Почему не вернусь?

- Потому что человека, который написал два указания, обратно в бригаду не отдают, - произнес он. - Тебя там оставят. Не сразу, конечно. Сперва на два месяца, потом продлят, потом прикомандируют.

Он поглядел на меня.

- И это, между прочим, правильно.

- Товарищ майор...

- Не спорь, - не дал он договорить. - Я не в укор говорю. Я тебе объясняю, как оно будет, чтоб ты не удивлялся.

Он поднялся и обошёл стол.

- Ты вот чего мне скажи. Ты доволен?

Вопрос был неожиданный, и я на него не сразу нашёл ответ.

- Не знаю, товарищ майор.

- А чем недоволен?

Я подумал.

- Тем, что бумага работает медленно, - выговорил я наконец. - Я в июле написал про раздельный метод, а в бригаде про него узнали в сентябре. Два месяца.

- И что?

- И за эти два месяца у вас на формировании девять человек.

Гурьянов долго молчал.

- Ковалёв, - произнес он. - А ты считал, сколько их было бы без бумаги?

- Не считал.

- А ты посчитай, - он вернулся к столу. - Только не по нашей бригаде, а по всем, кому эта книжечка пришла.

Он взял карандаш обратно.

- И вот ещё. Ты, когда там будешь писать свои деревни, помни одну вещь.

- Какую, товарищ майор?

- Что ты её пишешь не для меня, - ответил он. - Мне твоя книжечка не нужна, я и так знаю. Ты её пишешь для того майора, который в марте примет батальон вместо меня и который в глине не лазал.

Я поглядел на него.

- Товарищ майор, а вас переводят?

- Пока нет, - он усмехнулся. - Но я, Ковалёв, в этой должности с сорок второго. Тут долго не сидят.

***

Ткаченко пришёл провожать к машине.

Пришёл с Кузьминым и Гладышевым, и они втроём стояли у борта и явно не знали, что говорить.

- Товарищ старший сержант.

- Ткаченко, ты за поле отвечаешь. Журнал ведёшь как я велел.

- Веду, не сомневайтесь.

- И цифру в конце недели подводи. Обязательно, даже ежели некогда.

- Дык зачем? - не выдержал Кузьмин. - Кто её читать станет?

Я поглядел на них.

Три человека, которых я вытащил на глиняный обрыв в сентябре и которые с тех пор через этот обрыв провели шестьсот с лишним человек.

- Никто не станет, - обронил я. - Покамест не спросят.

- А ежели спросят?

- А ежели спросят - тогда цифра решит всё.

Я забрался в кузов.

Гладышев вдруг шагнул к борту.

- Товарищ старший сержант, погодите.

Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.

Я развернул.

Это был мой напёрсток.

Тот самый, латунный, стёртый с одного бока, который он сунул мне в руку первого октября на левом берегу перед посадкой в лодку.

Я его тогда не вернул, потому что случая не вышло, -