Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

сама и лазала. Раза три. Она ж туда с ноября ходит, как вернулись.

Я поглядел на Данилова, он в свою очередь на меня.

- Три раза сходила, а на четвёртый, - договорил он и тяжело вздохнул.

- На четвёртый, значит, - задумчиво произнес я и добавил. - Показывай, отец.

***

Погреб мы вскрывали шесть часов.

Работали втроём: я, Ткаченко и сапёр из первого батальона по фамилии Верещак - молчаливый украинец лет сорока, которого мне дали в помощь и который оказался лучшим из всех, с кем я работал после Панкратова.

Вход мы не трогали.

Вход был утоптан: по нему четыре раза прошла хозяйка, и по нему же в ноябре ходили её дети.

Мы зашли сбоку, разобрав кладку.

И вот что мы нашли.

В погребе, в дальнем углу, под слоем земли лежал заряд на замедлителе - химическом, из тех, про которые в трофейном сборнике писали до шести месяцев.

Он не сработал.

Он должен был сработать в ноябре, судя по всему, и не сработал, потому что в погребе было холодно и сыро, а такие механизмы на холоде тянут дольше расчётного.

А то, на чём подорвалась Митрохина, лежало отдельно.

Небольшая противопехотная, немецкая, поставленная не в проходе, а сбоку - там, где человек ставит ногу, обходя ступеньку.

Ступенька в этом погребе была разбита. Верхняя, бетонная, с отколотым краем.

Женщина четыре раза спускалась и четыре раза обходила разбитую ступеньку слева.

На четвёртый - наступила.

- Ткаченко, погляди сюда, - велел я, когда мы её сняли.

Он подошёл.

- Видишь, куда поставлено?

- Вижу, - отозвался он. - Сбоку от ступеньки.

- А ступенька почему разбита?

Он присел и потрогал скол.

Скол был свежий - светлее остального бетона, без грязи в трещинах.

- Товарищ старший сержант, а её что, специально били? - не поверил он.

- Специально, - подтвердил я. - Он её разбил, чтоб её обходили. И поставил там, куда станут обходить.

Ткаченко долго молчал.

- Дык это ж... - выговорил он наконец. - Это ж сколько надо было думать.

- Минут двадцать, - прикинул я.

- Двадцать всего? - переспросил он.

- Примерно, - кивнул я. - Ему на это хватило двадцати минут, а Митрохина ходила туда месяц.

Верещак, копавшийся в дальнем углу, вдруг подал голос.

- Товарищ старший сержант, тут ще одна.

Я подошёл.

В углу, за снятым зарядом, в грунте лежала третья.

Тоже противопехотная, тоже немецкая - но поставленная иначе.

У первых двух проволочки шли влево. У этой - вправо.

Я сел на корточки и минуты две на неё глядел.

Вот оно. Три штуки. И третья - наоборот.

- Верещак, ты такое раньше видал?

- Бачив, - он пожал плечами. - Пид Черниговом, у жовтни. Там тэж було по три.

- И третья наоборот?

Он подумал.

- Не памʼятаю, - признал он честно. - Мы тоди не дывились. Мы знялы и пишлы.

Я вылез из погреба на воздух и сел на завалинку рядом с Никитой Фомичом.

Руки у меня слегка тряслись, и я сунул их под мышки.

- Отец, а немец у вас долго стоял?

- Два года без малого, - отозвался старик.

- А уходил когда?

- В ноябре, - он пошевелил палкой. - Двадцать шестого числа. Мы в лесу сидели, мы видали, как уходили.

- Тихо уходили? - уточнил я.

- Тихо, - подтвердил старик. - Не жгли. Мы уж радовались.

Я сидел и глядел на разбитую улицу, где из двенадцати труб шёл дым.

Не жгли.

Они не жгли ни в Малых Двориках, ни здесь.

Потому что сожжённая деревня - это деревня, в которую не вернутся. А целая - это та, куда вернутся обязательно, полезут в погреба за картошкой и станут обходить разбитую ступеньку.

- Отец, а до Митрохиной у вас никто не подрывался? - окликнул я.

Никита Фомич повернулся ко мне.

- Дык подрывались, - не удивился он.

Я поднялся.

- Кто?

- Мальчонка Пелагеин, в конце ноября, - ответил он. - На колодце. Он на сруб полез, ведро упало.

- И что с ним?

- Ничего. Насмерть.

Он поглядел на меня снизу вверх.

- А чего вы спрашиваете-то, сынок? Мы ж вам сразу сказали, как пришли. Ваш лейтенант записал.

Я обернулся к Данилову.

Он стоял в трёх шагах и держал блокнот, и на лице у него было выражение, которого я у него до того не видел.

- Записал, - подтвердил он. - В третьей строчке. Я не сообразил, что это связано.

За два дня в Гнилицах мы сняли одиннадцать штук.

Из них девять - в местах, куда ходят люди: погреба, колодец, дровяник, чердак единственной уцелевшей хаты, где стояла прялка.

Прялка меня добила окончательно.

Она стояла на чердаке, старая, самодельная, и под её подножкой лежал натяжной заряд.

Чтобы он сработал, надо было сесть за прялку и начать прясть.

Я потом три ночи про это думал и записал в тетрадь так:

«Он ставит не на движение человека. Он ставит на возвращение к жизни.

Погреб - это еда. Колодец - это вода. Прялка - это когда уже не выживают, а живут.

Он метит именно этот момент».

***

После Гнилиц были Ольховка, Забродье и хутор без названия у моста через речку Ясенку.

Три деревни за девять дней, и в каждой одно и то же.

В Ольховке - сорок два двора, уцелело девятнадцать. Немцы ушли в конце ноября, не жгли.

Мы сняли там четырнадцать штук и потеряли человека.

Молодого, из декабрьского пополнения, фамилия Шатохин. Он полез в подпол за хозяйку, которая попросила достать кринки, и полез сам, не дожидаясь проверки, потому что хозяйка стояла рядом и плакала.

Я его не успел окликнуть.

Верещак после этого сутки не разговаривал.

А на вторые подошёл ко мне и выговорил длинно, по-своему, с трудом подбирая русские слова:

- Товарищ старший сержант, вы им не давайте с людьми говорить.

- Кому не давать?

- Молодым, - пояснил он и поглядел в сторону. - Молодый прыйде, а там баба плаче. И вин полизе. Обовʼязково полизе.

Он помолчал.

- Вин же не мины боиться. Вин боиться, шо вона плаче.

Я потом вписал это в указания отдельным пунктом, четырнадцатым, и вписал почти его словами.

«Не допускать к разговору с местными жителями бойцов моложе двадцати лет и прослуживших менее трёх месяцев. Разговор ведёт