Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Я почему спрашиваю, - произнес он. - Я третий год пишу бумаги. И я за три года выучился одной скверной штуке: если тебе нечем убедить, ты придумываешь случай.

Он поглядел на меня.

- И оно работает. Всегда работает. Люди спорят с доводом, а со случаем не спорят.

- Товарищ майор, я не придумывал.

- Верю, - не стал он спорить. - Я вам это говорю не в укор, а на будущее. Вы теперь будете писать бумаги дальше, и у вас непременно настанет день, когда нужного случая не будет под рукой.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

- Вот в этот день себя и поймайте.

Я потом много раз про это думал.

Потому что он назвал ровно ту опасность, о которой я сам себе не говорил.

За полгода я привык, что цифры и случаи работают. Две тысячи четыреста против ста девяноста. Двадцать три против четырёх. Митрохина, которая четыре раза сходила.

И где-то в этом привыкании сидела ловушка: начать подбирать случаи под вывод, а не вывод под случаи.

Я записал это в тетрадь двадцать вторым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя».

«22. Нельзя приводить случай, которого сам не видел. Даже если он был. Даже если он подходит.

Потому что первый раз ты приведёшь настоящий, второй - слышанный от верного человека, а третий придумаешь и не заметишь».

***

Памятку утвердили третьего февраля.

Тираж - двенадцать тысяч экземпляров, разослать по всем освобождённым районам через военные комендатуры и райисполкомы, расклеивать в сельсоветах, на почте и у колодцев.

У колодцев - это была моя строчка, и её оставили.

Печатали её на серой бумаге, в одну краску, размером с газетный лист.

Печатали её в типографии фронтовой газеты, и я туда ходил смотреть.

Наборщица - женщина лет сорока с чёрными от краски пальцами - набирала нашу страницу полдня, и я стоял рядом и мешал.

- Товарищ военный, вы бы отошли, - не выдержала она наконец. - Вы мне через плечо дышите.

- Извините. Я первый раз вижу.

Она поглядела на меня иначе.

- Ваша, что ли, бумага?

- Наша.

- Ага, - она поставила очередную литеру. - Ну, стойте тогда.

Через полчаса она вдруг остановилась и обернулась.

- Товарищ военный, а вот тут у вас про печку.

- Что про печку?

- Написано: не топи, покамест не проверили, - она показала испачканным пальцем. - А ежели у ней дети малые?

Я стоял и молчал.

- У меня сестра в Севске, - произнесла наборщица. - У ней трое, младшему год. Она бы эту вашу бумагу прочитала и всё одно затопила.

- Затопила бы, - согласился я.

- И правильно бы сделала.

Она вернулась к машинке.

- Вы не серчайте, товарищ военный. Бумага хорошая. Я просто вам говорю, как оно будет.

Я вышел из типографии и минут двадцать стоял на морозе.

Потому что она была права, и Дорошенко был прав, и та баба на базаре была права, и мы за двенадцать дней так и не решили главного.

Мы написали, чего нельзя делать людям, которым надо жить.

А как жить - не написали, потому что не знали.

***

Мне выдали три экземпляра.

Один я послал Гурьеву в Орёл, второй - Астахову, а третий отправил в двести тридцать пятый батальон на имя старшины Панкратова Ерофея Ильича, хотя знал, что его там нет.

Просто у меня не было другого адреса.

И вот тут, четвёртого февраля, случилось то, ради чего я, кажется, вообще писал эту памятку.

Мне пришёл ответ из Ельца.

Не от Панкратова.

Конверт был надписан незнакомым женским почерком, крупным и разборчивым, и внутри лежал листок из школьной тетради в линейку.

«Здравствуйте, товарищ старший сержант Ковалёв.

Пишет Вам сестра-хозяйка эвакогоспиталя № 2732 Коновалова Клавдия Петровна.

Ваше письмо на имя Панкратова Ерофея Ильича получено. Панкратов Е. И. находится у нас с 4 декабря.

Состояние тяжёлое, но улучшается. Осколок из груди извлечён 11 декабря, второй из плеча извлечён 3 января. Правая рука пока не действует, врачи говорят - со временем.

Письма он читать может, но писать пока нет. Я ему Ваше письмо прочитала вслух.

Товарищ Ковалёв, он просил передать Вам следующее, я записала за ним слово в слово.

„Скажи ему, что я помню и что он у меня спрашивал. Пущай не мучается. Помнить надо не как виноватый, а как учитель. У виноватого руки трясутся, а у учителя не трясутся. Вот и вся разница“.

Ещё он просил передать, что ругался матом, но я это писать не стала.

Пишите ему, пожалуйста. К нему никто не пишет, а он спрашивает.

С уважением, Коновалова».

Я прочитал это письмо стоя, у почтового окошка, и потом ещё раз на улице, и потом третий раз вечером, у себя на постое.

Помнить надо не как виноватый, а как учитель.

Он мне это сказал в сентябре, в Орле, на прощание - «Гришку помни, только не так, как ты его помнишь, по-другому» - и не объяснил как.

И я четыре месяца не понимал.

А он, оказывается, всё это время знал ответ и просто ждал, покамест я спрошу.

Я сел писать ему в тот же вечер.

Написал восемь страниц - про Днепр, про глину, про то, что через учебные поля прошли шестьсот двенадцать человек, про Гнилицы и про памятку, экземпляр которой послал вторым письмом.

И в конце приписал то, чего не писал никому:

«Ерофей Ильич, я Вам должен сказать одну вещь. Я в июле думал, что я сапёр. А оказалось, что я не сапёр.

Сапёр - это Вы и Верещак. У Вас руки знают.

А я, судя по всему, тот, кто пишет бумаги.

Мне это не нравится, но выходит, что от бумаг живых больше».

***

Второе письмо я отправил через два дня, и во втором был экземпляр памятки.

А через неделю, шестнадцатого февраля, мне пришло письмо, которого я не ждал совсем.

Из Гнилиц.

Конверт был надписан детским почерком - крупным, с нажимом, - и обратный адрес стоял такой: «Гнилицы, Никите Фомичу».

Внутри лежал листок, вырванный из школьной тетради, и писал его явно не Никита Фомич, потому что рука была детская, а слова взрослые.

«Здравствуйте товарищ сапёр Ковалёв.

Пишет Вам под диктовку Никиты Фомича его внучка Валя, 11 лет, потому что дедушка сам писать не может, у него руки трясутся.

Дедушка велел передать что бумагу Вашу