Читать книгу - "Девять хвостов бессмертного мастера. Том 7 - Джин Соул"

лапами соседние – в общем, пакостил. Рассерженный Пращур изловил его и, держа за хвост, побил палкой. Поэтому у хорьков такое длинное и гибкое тело: Сивый Хорь во время экзекуции изворачивался, потому что палка была крепкая и дралась больно.

Побитый Сивый Хорь потащился жаловаться Великому Лису, но тот ему не посочувствовал и мстить Пращуру за побитого собрата отказался.

– Ты сам виноват, – сказал Великий Лис, – зачем было разбивать яйца?

– Я их выронил, – огрызнулся Сивый Хорь. – Я не виноват.

– Зачем было набирать так много, что не смог удержать в лапах? – возразил на это Великий Лис.

Сивый Хорь разобиделся и стал подумывать, как бы отомстить Пращуру, а заодно и Великому Лису. Он был горазд на пакости.

Сивый Хорь пришёл в гости к Великому Лису и сказал:

– Слушай, Великий Лис, дай мне немного лисьего пуха – выстелить нору.

– Разве у тебя нет своего? – возразил Великий Лис. Он как раз нащипал с боков целую кучу лисьего пуха и собирался набить им подушку.

Сивый Хорь, прежде чем прийти в лисью нору, выщипал весь пух с боков и даже с живота. Он показал Великому Лису голое пузо и сказал с притворным вздохом:

– Пращур так исколотил меня палкой, что у меня перестал расти пух на боках, а пузо и вовсе облысело. Я замёрзну зимой.

Великому Лису стало жаль Сивого Хоря, и он отдал ему лисий пух, чтобы утеплить нору и перезимовать благополучно. Но Сивому Хорю лисий пух был нужен вовсе не для этого! Сивый Хорь побежал в подворье Пращура, залез в курятник, раскидал по нему лисий пух, а потом перебил все куриные яйца и передушил всех кур.

Пращур, увидев разорённый курятник, разгневался и сказал, что теперь станет убивать всякую лису, что попадётся ему на глаза, потому что лисы – неблагодарные твари. Сивый Хорь слушал это и злорадно хихикал, радуясь, что насолил всем и сразу: стравил людей и лис. Великий Лис догадался, что его подставил Сивый Хорь, но Пращур ничего не желал слушать, ведь улики указывали на Великого Лиса.

С тех пор лисы и люди враждуют, и если человек где увидит лису, то сразу же пытается её поймать или убить.

С тех пор лисы и хорьки – непримиримые враги, и если лиса где увидит хорька, то плюнет в его сторону и отвернётся.

Великий Лис завещал потомкам поносить хорьков последними словами, чтобы все узнали об их нечестности, и лисы неуклонно соблюдают этот завет: практически все ругательства в лисьем языке упоминают хорьков, а обозвать кого-то хорьком считается страшным оскорблением.

Так рассказывают лисы о том, почему лисы враждуют с хорьками.

– Поучительная история, – сказал Ху Фэйцинь. – Это было на самом деле?

– Кто ж знает? – передёрнул плечами Ху Вэй. – Это было хорь знает сколько времён назад. Но лисы болтают, что так и было. На пустом месте вражда не возникает.

– Хм… – протянул Ху Фэйцинь, кое-что припомнив, – а кто предлагал сговориться с хорьками и передушить в посёлке всех кур? Как-то не по-лисьи получается, не считаешь?

– Я не лис, – возразил Ху Вэй, нисколько не смутившись, – а лисий демон.

– И что? – не понял Ху Фэйцинь.

– А то. Это был бы не сговор, а акт возмездия: я бы просто науськал хорьков на курятники тех паршивых людишек, что затравили тебя собаками, – сказал Ху Вэй, и глаза его сверкнули досадой, что он так не сделал. – Как они посмели – травить лисьего демона собаками?!

– Логичнее было бы тогда передушить всех собак, – заметил Ху Фэйцинь. – Не куры же мне хвост оборвали.

Но лисья логика логике общепринятой не поддавалась, а хувэйская логика тем более. Поэтому Ху Фэйцинь не стал с ним спорить, сказал только, что им пора отправляться в путь.

Если хочешь успеть куда-то вовремя, то явно не стоит отвлекаться на хувэйские глупости.

– А я ведь его даже не вылисил в честь чудесного спасения, – со вздохом сказал Ху Вэй, идя за ним следом.

Ху Фэйцинь притворился, что ничего не слышал.

[843] «Меня ничем не удивить!»

Любимой присказкой Мин Лу, императора царства Вэнь, было: «Меня ничем не удивить». Оно и понятно: за свою относительно недолгую жизнь он увидел столько чудес и ужасов, что впору вообще перестать удивляться чему бы то ни было. При нём и небожители с Небес спускались, и демоны из-под земли вылезали, и чудесные явления на царство обрушивались – любой другой бы, такое увидев, повредился в уме, но голова у Мин Лу была крепкая. Уж конечно, крепкая, если выдерживала даже затрещины и оплеухи от младшего бога войны!

За двадцать смертных лет, что успело пройти в мире людей, Мин Лу, как и предрекала Су Илань, превратился в красивого статного мужчину. Даже стал чуть выше ростом, благодаря императорской тиаре и сапогам со скрытой платформой, но об этом никто не говорил. Отрастил небольшие усики, которые любил приглаживать, исполняясь важности. А вот бороды у него не было. Анъян сказала, что если он отрастит бороду, она его за упомянутую бороду ухватит и будет трепать, пока та не оторвётся. Поэтому Мин Лу не рискнул, ограничился усами, к которым у сварливой богини претензий не было.

Мин Лу удалось-таки завоевать благосклонность Анъян, а может, ей попросту надоели постоянные домогательства, потому она и согласилась стать его женой. Свадьбу сыграли роскошную, слава о том прогремела на десять царств. Как же, ведь женился император царства Вэнь не на ком-нибудь, а на самой настоящей небожительнице, мало того – богине!

Спустя несколько лет Анъян родила императору сына. К великому сожалению Мин Лу, рожать ещё детей она отказалась наотрез: ей и одного раза хватило! Мин Лу пытался выпросить хотя бы второго, «про запас»: вдруг с первым что-то случится? Но Анъян сказала, что с полубогами, а сына богини и смертного полагалось считать полубогом, ничего не случается. Это они случаются со всем остальным.

– А если тебе так хочется ещё детей, – добавила богиня войны, – то есть небесные техники, которые могут поменять нас местами, вот тогда можешь нарожать себе хоть целый полк. А мне и одного хватит: лучше одного до ума довести, чем наплодить дюжину недоумков.

Так что пришлось Мин Лу смириться с однократным отцовством. Их с Анъян сын действительно рос крепким и сильным, и умом не был обижен, грех жаловаться. Но, признаться, его избаловали. И сами родители, и дядюшки, к коим причислял себя не только Ван Жунсин, но и Чжу Вансян. И бабка с дедом,