Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

что трое так и остались лежать на надуве рядом друг с другом, а ещё двое спускались с обрыва вниз и выли.

Степан уже держал вторую, с подожжённым фитилём. Выпрямился во весь рост и замахнулся…

Стрела вошла ему в грудь.

Прилетела она снизу, с реки. Степана качнуло, рука с гранатой опустилась, и он уставился на неё, на дымящий фитиль, и по его лицу я увидел, что он всё понял.

— Брось! — заорал я. — Брось её!

Он хотел бросить, но пальцы не разжались. Я видал такое у раненых: от боли мышцу сводит, и рука живёт отдельно от головы. Степан повалился вперёд, лицом в снег, и накрыл гранату грудью.

Рвануло… снег вокруг взлетел, а тело подкинуло на пядь и из-под него во все стороны разлетелась кровь.

Ива вскрикнула, но быстро взяла себя в руки и снова потянула стрелу из колчана.

Внизу, видно, поняли, что в лоб им тут не пройти, и лезть перестали.

Первые в обход вылезли через минуту. Не справа, а слева, откуда я не ждал. Шагах в пятидесяти, из-за елей, сразу трое, с саблями наголо, бегом, проваливаясь в снег до колен.

Курмышский, который стоял ближе, выстрелил. Один упал. Двое добежали.

И началось то, чего я боялся.

Ближний бой в лесу, по пояс в снегу, где ни шагнуть, ни отскочить, где сабля цепляется за ветки, и всё решают первые два удара. Курмышского срубили. Я видел, как татарин, который его срубил, начал разворачиваться ко мне.

Я достал саблю правой рукой.

Он ударил сверху, я принял, отвёл, шагнул… и увяз. Благо, он тоже увяз. Мы стояли друг против друга по колено в снегу и рубились, как рубятся два мужика, которых поставили в бочку. Он был неплох. Я был лучше, но рану при каждом взмахе дергало так, что перед глазами вспыхивало.

Достал я его на четвёртом ударе. Снизу, в бедро, потом сверху в лицо.

Второго снял болтом курмышский. Так сказать, помог мне.

Потом полезли ещё. Со всех сторон уже. Из-за елей, по гребню, снизу. Их было много, и они уже не бежали скопом, они шли осторожно, от ствола к стволу, и сближались.

Я огляделся.

Нас оставалось… я сосчитал. Я, Ива и четверо курмышских. Один из них раненый, сидел и стрелял из арбалета, взводя его ногой.

Шестеро. Из двадцати четырёх.

— Ива, — сказал я. — Уходи.

— Нет.

— Ива! В лес! Глубже! Бери Барса и…

— Нет!

Она стреляла. Колчан у неё был почти пуст. Я видел.

Стрела ударила меня в ногу.

В левую, в бедро, снаружи, выше колена,

— Аааа, — заричал я, и сел в снег. Не знаю откуда взялись силы, но я, опираясь на саблю, поднялся. Нога держала, плохо, но держала.

Они подошли уже шагов на двадцать и стояли полукругом. Лица я видел хорошо — чёрные от степного ветра, а под халатами у всех были кольчуги. Один среди них выделялся. Наборный шлем, халат с шитьём, кольчуга хорошей работы и молодое лицо. Саблю он держал опущенной и смотрел только на меня, на остальных даже не косился.

— Ты! — крикнул я курмышскому, что стоял ближе всех. Парень был здоровый, молодой, а имени его я, как ни силился, вспомнить не мог. — Спасай Иву! Уводи её!

Он бросил арбалет и кинулся к ней.

Ива отбивалась, как дикая кошка. Сначала тянулась к колчану, потом вырывалась, потом бросила лук и вцепилась ему ногтями в лицо. Он поймал её за руки, а она всё рвалась и кричала мне: «Дима! Дима!»

Тогда он коротко ударил её кулаком в челюсть. Ива обмякла. Он закинул её себе на плечо и побежал вглубь леса, туда, где ели стояли гуще.

Один татарин рванул следом. Я метнул в него нож правой рукой, как когда-то учил Глав. Нож вошёл ему под лопатку, татарин споткнулся и ткнулся лицом в снег, а парень с Ивой на плече пропал за елями.

На этом я запретил себе о ней думать. Иначе меня убили бы прямо сейчас.

Нас осталось трое. А через секунду курмышского, что сидел с пробитой ногой, зарубили.

Татары смеялись, чувствуя своё превосходство. Переговаривались, показывая на меня клинками. Они могли застрелить меня, но решили сойтись в ближнем бою.

Я рубился, и сколько это длилось, сказать не могу. Снег вокруг был красный, куда ни глянь. Удары я принимал на клинок, и пока сталь звенела я понимал, что жив.

Потом вдруг стало тихо.

Я стоял один, прижавшись спиной к сосне. Мои воины пали. А враги стояли вокруг, шагах в десяти, и было их много. На меня никто не шёл, просто стояли и смотрели.

Из полукруга вышел воин в шитом халате.

Лет тридцати, запомнились только чёрные усы, злые глаза. Он шёл ко мне по снегу, высоко поднимая колени, саблю держал опущенной и на ходу что-то сказал по-татарски. Слов я не понял, но по голосу было ясно, что он объявляет поединок.

Из-за спин заорал хриплый старый голос, но молодой даже не оглянулся.

Он ударил первым, сверху наискось, и я принял. Лезвия сошлись, и я сразу понял, что это опасный противник.

Напролом он не лез. Бил, отскакивал, бил снизу и снова уходил. Снег ему не мешал, будто он в нём вырос. Каждый удар он пускал под новым углом, и каждый я ловил на пядь позже, чем следовало.

Будь у меня обе руки, я бы его взял, и я это ясно видел. Быстрый он был, но я угадывал, куда он пойдёт, на удар раньше него. На замахе слева он раскрывался, а когда бил снизу, ронял локоть. В другой день я вошёл бы в эту дыру и закончил дело.

Сегодня левая рука висела плетью, нога подгибалась, и каждый мой замах дёргал рану в плече так, что глаза заливало слезами.

Он это тоже заметил.

И стал бить слева, где я закрыться не мог. Я разворачивался всем корпусом и парировал.

А потом он сделал то, чего я от него не ждал.

Носком сапога зачерпнул снег и швырнул мне в лицо.

Песком было бы хуже, но и снега хватило, глаза залепило намертво. Я отмахнулся саблей вслепую и почувствовал, как лезвие за что-то зацепило, и услышал, как он зашипел. Я проморгался…

Рукав халата у него был распорот, из-под ткани проступала кровь. Царапина неглубокая, однако улыбаться он перестал.

Он пошёл снова, теперь со злостью, напирая и