Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

мне шевельнуться, как тело отозвалось так, будто по нему проехали телегой. Левое плечо, куда вошла первая стрела, дёрнуло до самой кости, правую руку выше локтя жгло, но сильнее всего горело бедро.

Стиснув зубы, я опустился обратно.

— Твои раны, — сказал Тимербек, коверкая слова, — перевязаны. Лекарство положили. Бараний жир с золой и тысячелистник. У нас так делают, чтобы рана не гнила.

Я кивнул, потому что говорить пока не хотелось.

О жире с золой я знал. Щёлочь в золе подсушивает рану и держит грязь, жир не даёт повязке присохнуть, а тысячелистник унимает кровь. Худо-бедно это средство лечило людей лет пятьсот до меня и прослужит ещё столько же. До моих швов и спирта ему далеко, но лучше уж оно, чем ничего.

Полог откинулся, и внутрь залез ещё один. Молодой воин, в драном халате, с чашкой в руках. Он поклонился обоим мурзам, потом повернулся ко мне и присел рядом.

— Пей, — сказал он по-русски. — Полынь и мак. Боль уйдёт. Не вся, но уйдёт.

Я выпил. Горько было так, что свело челюсть, но я всё проглотил и закашлялся, отчего боль ушла в плечо.

— А ты сильный воин, — сказал он, забирая чашку. — С такими ранами живут недолго. Но тебе повезло… начался буран. И у тебя появилось время отлежаться. А иначе сдох бы в дороге.

— Буран, — повторил я.

— Третий день метёт. Мы стоим.

Я посмотрел на Тимербека.

— Сколько я был без памяти?

— Три дня, — сказал он. — После того, как тебя взяли.

— Почему я ещё жив? — спросил я.

Тимербек прожевал и сглотнул.

— Потому что мы подарим тебя хану Сеид-Махмуду.

Имя я знал. Сеид-Махмуд был ханом Астраханского ханства.

— И зачем я ему?

Мурзы переглянулись. Молодой что-то сказал по-татарски, зло и коротко. Тимербек ответил ему одним словом, и молодой умолк.

— Много спрашиваешь, — ответил мне Тимербек. — Радуйся, что дышишь. Сперва мы думали отвезти хану твою голову, а тело по кускам отправить в Москву, чтобы каждый урус запомнил силу татар и понял, что за кровь на Суре и за Сарай приходит расплата.

Я усмехнулся. Мне хотелось сказать ему, что всё изменилось. И если я умру, со временем моё место займут другие. И к русским землям присоединят, Астрахань, Сибирь и другие восточные земли. Это лишь вопрос времени.

Но здравый рассудок у меня не отбили, и я промолчал. Вместо этого я стал прислушиваться к разговору у огня. Из татарской речи мне удавалось выловить только отдельные слова вроде «ат», то есть конь, и «кар», что значит снег. Упоминали хана, говорили что-то про дорогу, про корм. Про меня, кажется, тоже, потому что молодой пару раз мотнул подбородком в мою сторону.

Про моих людей не было ничего. Ни слова, которое я бы узнал. Ни «урус», ни «кыз» — девка. Может, эти темы они обговорили пока я был в отключке. Я не знал, и от этого было тошно.

Курмышские, все двадцать. Я знал каждого в лицо и половину по имени. И сейчас большинство из них мертвы.

Я думал об Иве.

Парень, который её унёс, был здоровый. Я помнил его спину, как он проваливался в снег по колено. Вроде бы он ушёл в ельник и вроде бы за ним никто не погнался.

— «Дай Бог, чтобы это было так», — подумал я.

О том, что меня везут к Сеид-Махмуду, я подумал уже спокойнее.

Что он со мной сделает зависело от того, что ему нужно. Если нужна голова, то её я лишусь в первый же вечер. Но живой я стою дороже мёртвого, это понял Тимербек, и хан поймёт тоже. За живого можно спросить с Руси выкуп. И выручить много… очень много. Серебром, которого у меня, к слову, было больше, чем в сарайской казне. И ещё гарантиями. Что русская рать не пойдёт на Астрахань.

Вот тут я усмехнулся уже про себя.

Потому что гарантий таких Москва дать не сможет. Более того, если со мной что-то произойдёт, то… конечно же боярство обрадуется моей кончине. И наверняка попытается наложить свою лапу на мои мастерские. При этом даже они должны понимать, что моё пленение и смерть — это позор для Руси. А значит на чьи-то плечи ляжет бремя организации похода на Астрахань.

Но если же за меня заплатят выкуп, у Астрахани появится шанс укрепить свою армию.

Так что живым хан меня будет держать ровно столько, сколько нужно, чтобы взять с Москвы как можно больше. А потом… потом я бы на месте хана избавился от меня.

Хреновая ситуация… но объективно лучше, чем сабля над шеей.

И ещё я понимал одно. Пока идут переговоры о выкупе, я буду жить. Гонец до Москвы, гонец обратно, торг, ещё гонец. Это месяцы. За месяцы много чего может случиться. Может прийти Шуйский с полками. Может Кара-Булат договориться с кем-то из астраханских беков, у него там половина степи родня.

А может и ничего не случиться. Тогда буду решать по ситуации. Как всегда.

Я закрыл глаза. Полынь с маком делали своё дело, боль в бедре стала глуше, и юрта поплыла.

Ночью я просыпался несколько раз. Буран снаружи бил без перерыва. Один раз полог сорвало, отчего внутрь попал снег, и двое вскочили, держа его, пока третий привязывал.

Я лежал и слушал своё тело.

Пульс считал по горлу, прижав пальцы к шее. Правая рука для этого годилась, пальцы шевелились.

— «Сто с лишним. Много», — подумал я. Ещё и лоб был горячий, это я тоже чувствовал. Ещё не тот, от которого начинали бредить, но от которого сохло внутри.

Нога пульсировала. Я нашёл повязку на ощупь, положил ладонь сверху. Под тряпкой было горячее, чем везде. И твёрдое.

Вот это было плохо. Я это знал. И решил, что решать буду утром, при свете, сейчас мне вряд ли дадут себе помочь. Главное, чтобы буран не закончился, ведь тогда мы отправимся в путь, и я не смогу нормально осмотреть рану.

Под утро приснился Барс, которого гладила по морде Ива, и что-то тихонько нашёптывала.

Слава Богу, на утро буран не закончился.

Слышно было, как он бьёт в войлок снаружи. Внутри было темно. Костёр разожгли заново, дым не хотел уходить в щель, стлался по низу, ел глаза.

Меня стали перевязывать.

Делал это тот же парень, который вечером принёс полынь.