Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

Он рубанул сверху, я принял и отводить не стал, а повёл клинком по его клинку вниз, к самой рукояти, и толкнул. Его сабля ушла вбок вместе с рукой, и он раскрылся весь, грудь и шея оказались прямо передо мной.

Я уже поднял руку. Уже видел, куда пойдёт лезвие — между воротом кольчуги и краем шлема, наискось в горло…

Как в правую руку что-то ударило.

Ударило выше локтя, и только подняв взгляд я понял, что это стрела. Сабля выпала, воткнувшись в снег острием, и так и торчала там, покачиваясь.

Я посмотрел на неё, потом на руку.

Молодой успел выпрямиться, отступил на шаг и перевёл дух.

— Что, урус? СТРАШНО? — спросил он по-русски, с трудом, коверкая слова.

Подошёл ко мне неспешно и пнул ногой в грудь. Я и так стоял на одной ноге, вторая почти не держала, и удара хватило с лихвой. Я опрокинулся на спину, в снег. Снег был мягкий, а в небе над соснами уже потемнело до синевы, и в нём горела одна звезда.

Он встал надо мной, расставив ноги, и поднял саблю обеими руками над головой, целя мне в шею.

Я смотрел на лезвие и думал, что это конец.

Глава 19

Но удара, который мне казался неотвратимым, не последовало.

Кто-то схватил молодого за запястье. Я это увидел лежа на снегу… чужая рука в кожаной рукавице легла поверх его руки и дёрнула назад. Клинок прошёл над моей шеей в сторону.

— Җибәр! (Отпусти!) — заорал молодой. — Мин аны үтерәм! (Я его убью!)

— Туктә! (Стой!) — Голос был хриплый. Тот же, что кричал из-за спин перед поединком. — Ул безгә тере кирәк! (Он нужен нам живым!)

— Ул минем! Мин аны җиңдем! (Он мой! Я его победил!)

— Үле баш — бер бүләк. Тере шайтан — хан алдында дан. (Мёртвая голова — просто подарок. Живой дьявол — слава перед ханом.)

Слов я не понял. Ни одного. Но по тому, как молодой рванулся и как его удержали, я сообразил, что спорят обо мне. И что один хочет закончить дело, а второй не даёт.

Спорили они недолго. Молодой ещё что-то прошипел, плюнул в снег рядом с моей головой и отошёл. Недалеко, всего на два шага. Саблю не убрал.

В это время надо мной наклонился второй.

Он был седовласым, лет пятидесяти, может, больше. Лицо тёмное от степного ветра, всё в морщинах. Он зло смотрел на меня сверху, и в этом взгляде угадывался трепет от чувства превосходства надо мной.

— Мин Тимербек-мурза, Сөләйман улы, — сказал он, а потом медленно, подбирая слова, повторил по-русски. — Я мурза Тимербек, сын Сулеймана. Отныне ты мой пленник.

До меня это дошло с опозданием. За тринадцать лет на этой земле меня били, ранили, травили и подставляли, а вот лежать спиной в снегу и слышать, как кто-то называет меня пленником — такого не было ни разу.

Я открыл рот, чтобы послать его в далёкое эротическое путешествие, но

он ударил меня носком сапога в висок, после чего свет погас.

* * *

Мне снился завод, мой цех с высокими окнами. Гремели станки. Я стоял у токарного и смотрел, как резец ровно идёт по заготовке, снимая стружку, а она завивается кольцом и падает в поддон.

Всё было… таким настоящим. Подошвами я чувствовал, как дрожит станина, правая ладонь лежала на маховике подачи. Я помнил на каком крючке висит моя куртка и что в её кармане остались две сотни рублей вместе с ключами от квартиры.

Через проход, склонившись к суппорту, Василич вытачивал какую-то мелочь. Он поднял голову, глянул на меня поверх очков и покачал головой, как делал всякий раз, когда я что-нибудь портачил, а потом снова занялся деталью.

Я откуда-то знал, что сегодня вторник, идёт вторая смена, до её конца осталось полтора часа.

Петрович, по своему обыкновению, подошёл сзади и дыхнул на меня перегаром.

— Дим, задержись сегодня. Владислав Германович ульи просил, три штуки. Заготовки я уже привёз, они лежат у ворот.

Я смотрел на него и понимал, что стоит мне отказаться, как всё закончится. Курмыш с Григорием и Семёном, Алёна, девочки, Сура с Казанью растворятся, словно я выдумал их за один перекур.

— Дим, ты чего? — спросил Петрович. — Плохо тебе, что ли?

Я не мог выдавить ни слова и только держался за маховик.

Тут мне пришло в голову, что сном могли оказаться как раз эти тринадцать лет в пятнадцатом веке. Такое вполне мог увидеть человек, которого придавило плитой в рухнувшем цехе, пока спасатели разбирали завал. Сейчас я очнусь, увижу над собой белый больничный потолок, и рядом будет сидеть мама.

Меня накрыл медленный липкий страх. Я стоял у станка, не понимая, какая из двух жизней настоящая, и мне хотелось опуститься прямо на бетонный пол.

Тем временем Петрович ждал ответа.

Потом я вспомнил маму. Она любила сидеть в халате на кухне и смотреть в окно, держа в руке остывающую чашку.

Если я откажусь брать заказ и выходить на вторую смену, то останусь здесь… в будущем.

От горечи я застонал. Это был сложный выбор. Маму я любил… вернее люблю.

— «Прости!» — попытался я мысленно представить маму и сказать ей это вслух.

Уверен, будь у меня возможность рассказать ей, что мне пришлось пройти, чего достигнуть и приобрести. Рассказать про детей… она бы сама сказала, что мне лучше остаться в прошлом.

Петрович ещё что-то говорил под гул станка, и стружка продолжала виться над резцом.

А я начал открывать глаза.

* * *

— Что, очнулся, шайтан? — раздалось над самым ухом.

Я открыл глаза и увидел над собой серое полотно, натянутое на жерди. По нему бегали отсветы огня, но не они занимали меня, а боль во всём теле.

Я лежал на боку на жёсткой подстилке, накрытый овчиной. Справа в яме горел небольшой костёр, дым от него уходил в щель между полотнищами, а вокруг огня сидели люди. Сначала я насчитал шестерых, потом заметил седьмого.

Мурза Тимербек сидел ближе всех и неторопливо что-то жевал.

Молодой воин, с которым я рубился в лесу, устроился возле него, и под подшитым рукавом его халата белела повязка. Он тоже глядел на меня.

Стоило