Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

нашей работы, выраженная не в цифрах.

Сапёры пришли, сняли приманку, доложили «чисто» и ушли на запад - и они, скорее всего, были обыкновенные усталые люди, которые сделали то, что умели.

И через одиннадцать суток двое местных стали чинить насос и погибли.

А теперь на их место пришли брат и сын, и вода уже идёт.

Верещак подошёл и встал рядом.

- Товарищ младший лейтенант, ви чого?

- Ничего. Стою.

Он помолчал.

- Я так думаю, - произнес он. - Що це воны через нас загынулы.

- Через нас?

- Не через нас с вами, - уточнил он. - Через нашу роботу. Ми ж им сказали, що чисто.

Он поглядел на водокачку.

- Ото найгирше, товарищ младший лейтенант. Не те, що не знайшлы. А те, що сказали «чисто».

Я потом эту его фразу вписал в третью тетрадь, вторым пунктом, и вписал почти его словами.

«2. Не докладывать "чисто", если проверено не всё.

Доложить "проверен подвал, чердак не проверен" - правильно и не стыдно.

Доложить "чисто" и уйти - это разрешить людям войти.

Слово "чисто" убивает больше, чем недосмотр».

Третий объект - школу под Млавой - мы смотрели в первых числах февраля.

Там я нашёл то, ради чего, как я потом понял, всё это и затевалось.

Школу разминировали удачно: заряд в перекрытии над актовым залом обнаружили и сняли, никто не пострадал.

Работал там сапёрный взвод из дивизии, и командир взвода - лейтенант лет двадцати трёх - оказался человеком дотошным.

Он не просто снял.

Он составил схему.

- Товарищ младший лейтенант, а вам это зачем? - уточнил он, когда я попросил показать.

- Для программы курсов.

- А, тогда понятно, - он полез в планшет. - Тогда берите совсем, у меня копия есть.

Схема была подробная: расположение заряда, способ крепления, подводка, точки замера.

И на ней, в углу, лейтенант приписал от руки то, чего в схемах обычно не пишут.

«Заряд закреплён скобами к балке. Скоб четыре. Три забиты правильно, четвёртая вкось и с расщепом балки».

Я поглядел на эту приписку и почувствовал, как у меня холодеют пальцы.

- Лейтенант, а вы почему это отметили? - уточнил я.

Он смутился.

- Дык непорядок, товарищ младший лейтенант, - смутился он. - Скоба вкось - она же держит хуже.

- И что с того?

- И то, что остальные три забиты как надо, - он пожал плечами. - Значит, человек умеет. А четвёртую запорол.

Он поглядел на меня.

- Я сперва подумал, что торопился. А потом решил, что нет.

- А почему решили, что нет?

- Потому что там места мало, - пояснил он. - Под балкой сантиметров двадцать. Первые три он бил лёжа на спине, с локтя. А четвёртую надо было бить с другой руки.

Он показал на себе.

- Он с другой руки не умеет, - заключил он.

***

Прежде чем уехать из-под Млавы, я попросил лейтенанта показать мне балку.

Школу к тому времени уже привели в порядок: актовый зал вычистили, перекрытие закрыли, и в двух классах с января занимались дети - местные, польские, человек сорок.

Мы поднялись на чердак вдвоём.

Балка была на месте, и расщеп от кривой скобы был виден отлично: свежий, светлый, длиной сантиметров в двенадцать.

Я лёг под неё на спину.

Не для того, чтоб что-то найти, - просто хотел понять, как это делалось.

Места было сантиметров двадцать пять. Работать можно было только лёжа, с локтя, глядя вверх, и я минуты три пролежал так, разглядывая балку.

С правой руки было удобно.

С левой - почти невозможно: локоть упирался в перекрытие, замах выходил в ладонь.

- Лейтенант, дайте молоток.

- Зачем вам, товарищ младший лейтенант?

- Хочу попробовать.

Он сходил вниз и принёс.

Я забил в старую доску четыре гвоздя: три с правой руки и один с левой.

Три вошли ровно.

Четвёртый ушёл вкось и расщепил доску - точно так же, как та скоба.

Я лежал на чердаке польской школы, под балкой, с молотком в руке, и держал в голове очень простую и очень неприятную мысль.

Я только что повторил его движение.

Не почерк, не замысел, а физическое движение руки в тесноте под балкой - и получил ровно тот же результат, потому что руки у нас с ним устроены одинаково.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул сверху лейтенант. - А вы чего этим доказать хотите?

Я вылез и сел на перекрытие.

- Что тот, кто это делал, работал первый или второй раз.

- Почему?

- Потому что опытный не стал бы бить четвёртую, - ответил я. - Он бы обошёлся тремя.

Лейтенант подумал.

- А зачем он четвёртую бил?

- Затем, что его учили: крепить на четыре.

Мы спустились вниз, и внизу, в коридоре, шёл урок.

Слышно было, как учительница что-то говорит по-польски и как хором отвечают дети.

Я постоял и послушал.

Актовый зал был в трёх шагах, за дверью, и над ним, в перекрытии, полтора месяца назад лежал заряд, рассчитанный на то, чтобы обрушить его вместе с полом второго этажа.

- Лейтенант, а зал под что был?

- Под собрание, - он пожал плечами. - Тут в декабре комендатура собрания проводила, местных созывали.

- И сколько народу собиралось?

- Человек полтораста.

***

Я вернулся в управление одиннадцатого февраля.

И три дня писал отчёт, а по ночам - то, что в отчёт не входило.

К четырнадцатому у меня сложилось следующее.

На трёх объектах, разнесённых на сто восемьдесят километров, работали двое.

Один - тот, чей почерк я знал полтора года: расчёт, подгонка, приманка, тройки, работа на человеческое движение.

Второй - тот, кто повторял за первым, но повторял с ошибками новичка. Грубее рубленое гнездо. Не подогнанный по цвету раствор. Скоба, забитая вкось, потому что с другой руки не умеет.

Ошибки были не случайные.

Они были ошибками ученика: он знал, что надо делать, и знал зачем, но и не имел рук.

Я сидел над этими тремя страницами четырнадцатого февраля, ночью, и понимал, что все мои полтора года были не про то.

Я полтора года искал человека.

А надо было понять другое: если он учит - значит, он рассчитывает не на себя.

Человек, который передаёт метод, знает, что сам он не бессмертный и рано или поздно он умрет и для этого готовит, кто будет работать после.