Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

думаю, всё, чего можно было ждать.

И первым пунктом я написал не про мины.

«1. Тот, кто будет это разбирать, не будет сапёром.

Сапёры демобилизуются первыми - они старших возрастов.

Разбирать будут мальчишки семнадцати лет, которых призовут в сорок шестом и которые войны не видели.

Писать надо для них».

А вторым - то, что мне сказал Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Третьим - то, что я понял на чердаке польской школы.

«3. Тот, кто ставил, - такой же человек, как ты. У него так же не выходит с левой руки в тесноте, он так же торопится к вечеру и так же делает четвёртое крепление, потому что его учили делать четыре.

Ищи не хитрость. Ищи усталость».

***

Двадцать восьмого февраля пришло письмо от Астахова.

Короткое, в полстраницы, и написанное явно на ходу.

«Ковалёв, тетрадь получил, читал. Верните графу "основание" на место - вы её на последних страницах бросили.

По существу: у меня в феврале два случая, похожие на ваши. Оба - сдвоенное исполнение, один аккуратный, второй грубый. Прилагаю выписки.

Считаю вашу мысль про обучение преемника обоснованной. Прошу продолжать.

Отдельно. С мая я перевожусь. Куда - сообщу позже. Тетрадь присылайте на новый адрес, я вам его дам.

Астахов».

К письму были приложены две выписки - по одной странице каждая, с описанием объектов в полосе другого фронта.

Я прочитал их дважды и почувствовал то, что чувствовал в сентябре сорок третьего, когда Северцев привёз мне перевод с водокачки.

Не страх и не азарт.

Облегчение.

Потому что полтора года я был единственным человеком, который в это верил, и всё это время держал в голове неприятную возможность, что придумал себе противника от одиночества.

А теперь у меня в руках лежали две выписки, сделанные чужой рукой на чужом фронте.

Я подшил их в тетрадь и против каждой в графе «основание» написал: «выписка подполковника Астахова, приложение к письму от 20.02.45».

И на следующей строчке приписал для себя:

«Их теперь двое. Значит, и после войны их будет двое.

А может, и больше - мы не знаем, скольких он выучил».

Глава 14

В марте сорок пятого я в первый раз за войну увидел, как немцы уходят по-настоящему.

Не отходят, огрызаясь и минируя за собой, а именно уходят - бросая всё, что не унести, и не имея ни времени, ни людей на то, чтобы за собой прибрать.

Это было видно по объектам.

Мосты рвали наспех, одним зарядом вместо трёх. Дороги перекапывали в одном месте вместо пяти. Здания не минировали вовсе.

Гольцман, разбиравший февральские и мартовские донесения, вывел из этого целую записку, где было сказано: интенсивность минирования в полосе фронта за два месяца снизилась вчетверо, характер работ упростился, признаки индивидуального почерка исчезли.

Я эту записку прочитал и не согласился.

- Товарищ капитан, а вы уверены, что исчезли? - усомнился я.

Гольцман снял очки.

- Ковалёв, я считал по донесениям, - не принял он возражения. - За январь - двести с лишним случаев, из них с признаками - одиннадцать. За март - сорок восемь случаев, с признаками ни одного.

- А если он просто перестал ставить? - предположил я.

- Что значит перестал? - не понял он.

- То и значит, - ответил я. - Он полтора года ставил на срок. На полгода, на восемь месяцев. Ежели он в марте что-то поставит, оно сработает осенью, когда война кончится.

Гольцман надел очки.

- Вы хотите сказать, что он экономит? - уточнил он.

- Я хочу сказать, что он больше не воюет с нами, - пояснил я.

Я подошёл к его столу.

- Товарищ капитан, поглядите сами, - предложил я. - Всё, что он делал до января, было против наступающей армии. Мост, дорога, водокачка, школа - это всё против того, кто идёт.

- Так оно и есть.

- А то, что он поставил в сорок третьем в Орле, сработало через полгода. И в Гнилицах через год. Это уже не против армии.

Гольцман молчал.

- Он с сорок третьего работал на две войны сразу, - договорил я. - На ту, которая идёт, и на ту, которая будет после.

- И что теперь из этого следует?

- А теперь первая кончается, - ответил я. - И у него осталась только вторая.

Гольцман долго на меня глядел.

- Ковалёв, вы это в отчёт не пишите, - предупредил он.

- Не напишу, товарищ капитан, - пообещал я.

- И правильно, - он вернулся к бумагам. - Потому что я вам сейчас скажу как человек, который двадцать лет преподавал: вы либо гений, либо у вас навязчивая идея. И отличить это можно только через десять лет.

***

Работал я в ту весну на износ.

Днём - курсы: восьмой поток, двести человек, из них восемьдесят гражданских. Вечером - третья тетрадь.

К апрелю в ней было девяносто страниц.

Я писал её кусками, без порядка, как вспоминалось: сегодня про замедлители, завтра про то, как разбирать поленницу, послезавтра про печи.

И постепенно она стала распадаться на два разных текста.

Один - технический: что искать, где искать, чем проверять.

Второй - про людей.

Про то, что человек, пришедший разбирать чужую войну через год после победы, будет работать не в бою, а в мирной жизни. Вокруг него будут ходить, звать обедать, торопить и обижаться, если он скажет «нельзя».

И вот этого второго текста не было ни в одном наставлении на свете.

***

Стоит уточнить про восьмой поток, ибо в нём было то, чего не было в первых семи.

Женщины.

Не четыре учительницы, как в июне, а сорок один человек из ста восьмидесяти - присланные облисполкомами взамен мужчин, которых больше не было.

Ярцев, увидев списки, вызвал меня.

- Ковалёв, вы это видели?

- Видел, товарищ подполковник.

- И что вы про это думаете?

Я подумал.

- Думаю, что программу надо менять.

- В какую сторону?

- В сторону веса, - обронил я. - У нас на полосе ящик тридцать килограммов и подъём по глине с полной выкладкой. Половина потока это не поднимет.

Ярцев поморщился.

- Ковалёв, вы предлагаете облегчить программу?

- Никак нет. Я предлагаю убрать из неё то, чего им никогда не понадобится.

Я развернул перед ним программу.

- Вот, глядите. Двенадцать часов на переноску и укладку зарядов.