Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

за пару недель до того, как у него случился инсульт, – он рассказал нам про день, когда пошел в военкомат записываться на фронт. Мать хотела ему дать что-нибудь с собой, но дома ничего не было. С моей 15-летней бабушкой прощаться он не хотел, ему было стыдно умирать молодым.

Он пошел в военкомат с другом – тому в прошлом месяце исполнилось 18: здоровенный улыбчивый детина с сумрачным польским именем, словно украденным у врага. Шли через лес – и, кажется, именно этот детина предложил немного продлить путь, раз уж это последний путь, и пойти полями и огородами.

Дальше плыл вдоль холодного утреннего тумана колхозный сад, принадлежащий в те времена уже неведомо кому, – с огромными наливными, молочно-алыми яблоками, похожими на надкусанные щеки вечности.

«Я увидел эти яблоки, – рассказывал дед, – и подумал: какие красивые. Когда я еще таких наемся? Да, это преступление – красть яблоки. Но я все равно на днях умру, поэтому почему бы не украсть на дорожку? Я еще сказал другу: все равно умирать, давай яблочек перед смертью поедим!»

Дед перепрыгнул через забор и начал собирать яблоки в рубашку, заправленную в брюки. Его друг побоялся нарушать закон, поэтому сидел на заборе, как говорится, на стреме – чтобы, если появится сторож с дробовиком, не дать деду быть застреленным раньше срока.

Оказалось, что сад охраняет не сторож, а огромная белая собака (не Рекс, не Шарик и не Тузик): она налетела на деда словно из ниоткуда, обрушившись с небес, и впилась ему в руку, как в куриную шею. Дед больше от удивления, чем от боли, начал колотить ее по голове яблоком, от каждого удара умягчавшимся в спелое ручное пюре, и кричать: «Пошел вон! Холера на тебя! Пошел вон!» – собаку бить нельзя, но яблоком можно.

Он кое-как вывернулся из собачьих зубов и добежал до забора, оставив собаке еще немного своих последних парадных брюк.

– Поел яблочек напоследок, – хихикнул друг, запуская деду в окровавленный ворот мягкую загорелую лапищу. Хрустнул, будто костью. – И правда, царские!

– Эй, оставь мне! – разозлился дед. Награбленные яблоки рассыпались по земле, в которую он вот-вот ляжет, чтобы прорасти оттуда в дождь пустой травой.

Дед кое-как замотал руку запасной портянкой из рюкзака.

В военкомате они, отстояв очередь таких же долговязых неловких мальчишек из соседних деревень, сообщили имена, фамилии, возраст и место рождения, и, когда дед протягивал свой чужеродный кожистый паспорт человеку в форме, тот, брезгливо ухмыльнувшись, спросил:

– С рукой что?

– В смысле – что? – растерялся дед.

– Разматывай, – приказал человек.

Дед размотал, кровь еще не успела запечься, и человек в медицинской повязке снова поморщился, как будто впервые видит кровь.

– Это что такое? – спросил он. – Это откуда?

Дед открыл рот и вдруг обнаружил, что говорит:

– Да мы шли через лес, знаете, коротким путем. Глядим – собака из леса выскакивает.

– Чья собака?

– Да ничья, – помотал головой дед. – Просто собака. Злая, пена у рта.

– Пена? – переспросил человек, сминая в руке дедов паспорт.

– Да, пена, ой-ой-ой, – закивал дед. – Вся морда в белой пене. Укусила в руку и убежала.

Человек протянул деду паспорт.

– Да все заживет за пару дней! – убедил его дед. – Как на собаке!

– Пена! – захохотал человек. – Это же бешеная собака была, дурило деревенское. Тебе уколы теперь нужны от бешенства. Только у нас уколов нет, поэтому иди, мил человек, домой и лежи там, чтобы никого не заразить. И не дай боже тебе херово станет – не смей никуда идти, лежи и терпи, деревяшку грызи.

– Да я нормально! – сказал дед. – Могу хоть сейчас деревяшку погрызть!

– Домой пошел! – заорали на него и выпинали из военкомата. – В следующий призыв придешь, через полгода!

Дедов друг стоял, прислонившись к зеленому, как военная форма, забору, и молча смотрел на него. Через четыре недели на друга пришла похоронка.

Следующего призыва не было: война закончилась.

Моя 15-летняя бабушка, когда подросла, вышла за деда замуж. Возможно, не потому, что она его любила, а потому, что в этой деревне у нее больше не было ровесников.

У них с дедом было пятеро детей. Детей били смертным боем, но собак в их семье бить запрещалось – потому что собака спасла деду жизнь. Он никогда не мог ударить собаку, пусть собаки и были ему скорей вещи, чем люди.

Но вещи тоже спасают жизнь.

Я часто думала, что, если бы не та собака, меня бы не было. Но какой смысл в том, что я есть?

Когда дед рассказал ту историю, он отдельно уточнил, что за нее должно быть стыдно, но не должно быть стыдно. У всех были воевавшие дедушки. Дедушка моей одноклассницы дошел до Берлина. Мой дед ничего не рассказывал о войне, а перед тем, как онеметь навсегда, рассказал, как собака спасла ему жизнь. О том, что он не хотел воевать. Не хотел ничего защищать. Он просто хотел жить, и я потомок выжившего. Он никого не спас, кроме своих потомков. В этом нет ничего героического, но ничего стыдного тоже нет.

Re: Re: Re: Re: Re: Re: (без темы)

Пожалуйста, не забирайте. Отмените все мои прошлые запросы.

Не приезжайте, не забирайте его, не чините его, пожалуйста, так ему привычнее, ему кажется, что жизнь продолжается. Если вы вернете ему речь, он поймет, что это смерть, и уйдет. Пусть живет здесь, это его дом, это наш общий дом, ему здесь комфортно. Нам всем здесь комфортно, мы уже разобрались. Возможно, в собаку вселилась еще и та самая белая собака – пришла на меня посмотреть, – ведь на мне заканчивается все, что она спасала.

Не забирайте нас, не убивайте нас. Возможно, собака пришла за мной, и сама меня заберет, и себя туда уведет. Возможно, она пришла проводить меня туда, где нет речи и языка и где библиотеки не нужны и их не надо разбирать. Там я не нашла бы даже его могилу – потому что даже на кладбищах речевой барьер и нам его не перескочить; наверное, надо было вытесать на камне собаку, яблоко и номер телефона, который помнишь даже тогда, когда текста больше нет.

Я больше не буду писать вам письма – я писала их вам только потому, что это было единственное, куда у меня получалось писать: всякий раз, когда собака сбоила и автоматический отчет о нарушениях прикреплялся к пустому письму с вашим адресом, я могла написать в этом окошке для комментариев что угодно и зачем-то писала именно это, как будто