Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

и не был против, что не мешало ему выдвигать священный и неоспоримый аргумент работы как минимум раз в неделю.

Лео уже не говорила ему, как раньше, что пишет книгу, – это вызывало у него ярость, – причем даже не потому, что книгу она не писала; скорей, это была ярость невыносимого стыда за нее, именно так она это трактовала. Вадиму было стыдно, что он связал жизнь с человеком, который мало того что мечтает заниматься какими-то наивными практиками – так еще и страдает оттого, что практики не даются, не идут в сети серебристыми покорными рыбками!

То ли дело трудолюбивая оса-книгоедица – каждый божий день, страничка за страничкой, абзац за абзацем, сорок авторских листов за полтора часа, вот и готова новая маленькая жизнь. Возможно, даже не такая уж и трагичная – если, конечно, в ближайшую неделю никто не вздумает перечитать «Бесконечную шутку». Но кто и когда ее перечитывал? Все, что выберется из бесконечных дыр «Бесконечной шутки», в течение месяца разберется с прижизненным изданием «Поминок по Финнегану». Да, возможно, в постпартум-версии поминки станут более переводимыми: там, где человек бессилен, природа справится на раз-два. Но все-таки надо делать что-то с этим бессилием.

Лео и сделала: пусть Вадим никак не уговаривался, она сняла на три осенних месяца домик в горах буквально в лесу (рядом был горнолыжный курорт, и в осенний несезон домики стоили не то чтобы целое состояние, впрочем, это все равно было не ее состояние, гадко отметил Вадим) и сообщила, что поедет туда одна, – и он после пары скандалов, в ходе которых то ли в шутку (Лео надеялась, что в шутку, но дверь в спальню он таки вынес, раскрошив ее в щепу как последний аргумент), то ли всерьез пытался выяснить, с кем Лео намылилась мчать в безответность лесной манящей чащи, решил поехать с ней, пусть и был против.

Три месяца, повторяла Лео, это мелочь, мизер, она за это время успеет разобраться с дневниками – а за три месяца, между прочим, в мире насекомых может вызреть новая порода осы-мечтоубийцы, которая будет покушаться именно на то, чем занимается Вадим, точнее, на материальный аспект того, что он производит, – например, на полупроводники или опять же пластик. Это было бы даже хорошо, сказала Лео, набивая карбоновый кофр сверхценными дневниками в дешевых псевдокожаных обложках, если бы уже появились какие-нибудь прелестные маленькие зеленые жуки ювелирного дизайна, которые кушают пластик и выводят малюток в пластике, и, пока малютки окукливаются, они пьют пластиковое молоко и играют в пластиковых куколок (личинки играют в куколки, умилилась Лео, представь только такую картину, и Вадим тут же скривился: о, жена поэт, да ты ебанись, я и забыл).

Вадим договорился с офисом, чтобы ездить туда хотя бы три дня в неделю на чуть растянутые смены с продленкой, – каждое утро из этих трех он просыпался в пять утра и расталкивал Лео: давай, ну чего ты валяешься, ты же обещала мне помогать, ну! Я тебе помог, я приехал в эти ебеня – давай теперь ты тоже участвуй, да?

Лео, как призрачная вода, текла в кухню, не касаясь стен и пола, и мягкими полуавтоматическими движениями, словно детеныш большого копытного животного, ворочающегося в утробе, сооружала Вадиму яичницу-трясунью. Одно время она просто выставляла ему на стол вместе с кофе всенощные овсы, как она их называла (overnight oats), но когда Вадим выяснил, что всенощные овсы буквально выстаиваются, вызревают ночью в сверхтолерантном к медленной еде холодильнике, а не ткутся из утренних жертвенных паутинок небытия онемевшими остеохондрозными пальцами Лео, он тут же разлюбил их мокрую осеннюю клейкость и показательно вывалил овсы прямо в унитаз.

– Ты обещала горячий завтрак каждое утро, когда я еду на работу! – прокричал он, пытаясь перекричать шумный горний исход овсов. – И я тебя не просил, кстати! Ты сама сказала – соглашусь ехать, будешь помогать! Для тебя даже это сложно, да?

– Я помогаю, – сонно кивала Лео. – Прости, я до ночи сидела с текстами.

– Текстами кому? – мрачно спросил Вадим.

Лео растерялась.

– Никому. Своими текстами.

– Я тебе не верю, – сказал Вадим. – Никаких твоих текстов нет, ты сама знаешь.

– Я сейчас. – Лео открыла холодильник, виновато достала оттуда коробку с бледными, будто осиными, яйцами куриного животного и застыла, пытаясь вспомнить, что́ люди обычно делают с этими изъятыми объектами. Объектами. Объектами.

Вадим нежно, как ребенка, взял у нее яичный короб и сказал:

– Если ты сейчас не уйдешь куда-нибудь, я их у тебя на голове разобью.

– Это же не больно, – удивилась Лео.

– А я и не хочу, чтобы было больно, – сказал Вадим. – Когда больно – это рукоприкладство. Пусть больно в этом доме будет только мне.

Лео благоразумно ушла в спальню, завернулась в одеяло и сразу же отключилась. Когда она проснулась, Вадима не было – причем как-то особенно прекрасно не было, так, словно его не было никогда вообще. Она разожгла камин, распаковала одну из коробок с дневниками и, торопливо пролистав зажатые между цветасто-золотым переплетом исписанные кружева страниц, – все волшебно-нетронутое, не родившее осу-уничтожительницу! – села за компьютер, чтобы что. Чтобы что…

И правда, чтобы что? Должен же быть какой-то механизм, какая-то спасительная траектория. Ведь Лео прекрасно помнила и понимала, какого рода яйцо она собиралась оставить наливаться смыслами в мягком гнездышке мелированных страничек.

Ничего. Наверное, Лео стоило бы найти работу переписчика – за небольшие деньги оцифровывать чужие бумажные архивы: именно это она поначалу делала с собственными записями, и у нее это дело получалось бойко, как у робота. Вначале деловитое щелк-щелк фото во всех ракурсах, затем набрать страницу в Word, потом переименовать файл и прикрепить его тегами к странице, затем поставить зеленым маркером точку на полях тетрадки. Если в домик даже и долетят самые плодовитые, вскормленные прижизненными финнеганами библиотечные осы, до маркера им не добраться – по нему хотя бы будет понятно, какая часть из съеденного уцелела.

Вообще, бумажные рукописи, существующие в единственном бумажном экземпляре, – это какой-то эволюционный атавизм. Хорошо, что прогрессивные осы с ним сражаются. Пусть осы съедят с концами всё, что существует в единственном экземпляре, и накажут человечество за неумение создавать бэкапы. Таким образом все тексты, которых не больше одной штуки, перейдут в насекомое состояние и улетят с ветром прочь, чтобы однажды осыпаться хитином и дождем. И хоть кто-то да вырастет на моих текстах, грустно подумала Лео, пусть даже это будут всего лишь толстенькие молочные личинки, зато это будет буквально: выросли на моих текстах.

Когда Вадим вернулся с работы, выяснилось,