Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Но вы лучше меня знаете, что, если это продолжается, – это уже что-то другое.

И я найду, куда и кому написать об этом, а вас я отпускаю, потому что нет больше сил быть человеком.

Мемуары на пластиковой бумаге

Лео хотела эволюционировать, как эти осы. Учиться, учиться и еще раз учиться выживать в невыносимых условиях – и вдруг обнаружить свежий источник и пищи, и новой жизни. Так вагон-ресторан разворачивается, словно зимняя палатка, в снежную парусную колыбель, а диетическая столовая (диегетическая столовая, поправила она себя в режиме несмешной шутки), переехавшая из детской нарезки воспоминаний во взрослые сны-восьмиминутки, покромсанные мясницким маятником айфонного будильника, переезжает на этот раз уже в магазин кроватей, идеальная сомнологическая конструкция – и от некоторых алюминиевых спинок уже тянутся электрические чернильно-синие, как пуповина, провода помощи будущим роженицам. Где поел, там и деточек вывел. Вот же, смотри – паровые котлетки в припотевшем запыхавшемся целлофановом пакетике, хоть руки согрей, если не голодная.

Махала все утро лопатой, и руки так и не согрелись – онемевший кончик большого пальца неслышно скребет по шероховатому стеклу, будто немая ветка стучит в окно. Лео сама себе была такая ветка – она все время словно отчитывалась кому-то мысленно, – это все потому, что перестала вести дневники, понимала она: после тридцати ей это казалось стыдной практикой. Когда она все же передумала и реабилитировала практику, выяснилось, что язык для доверительной беседы с самой собой выдается женщине только единожды – отказавшись от него в первый (и последний) раз, сдаешь его, как книгу, обратно в библиотеку, и взять повторно уже нельзя. Поэтому так: смотришь будто сверху, с вечно зависшего над головой диссоциативного дрона отчаяния, на свои спортивные снежные усилия. А что она чувствует? А сверху не видно, что кто чувствует. Желание эволюционировать – это не чувство. Ничего уже не чувство, если смотришь на себя сверху, как рекурсивно зависшая над трехтомником Маркса оса-труженица.

В спальне Лео снова столкнулась с укоризненной конструкцией шатко прислоненных к стене книг – их нужно было перелистать до конца недели, чтобы ни в одной не нашлось следов ос. Иначе дело дрянь, если хоть одна пробралась.

Иногда ей казалось, что осы пришли к человечеству, чтобы отнять у него, человечества, книжную культуру исключительно из-за нее, Леокадии Л., – иначе никак нельзя было объяснить, почему еще за несколько лет до этого всего она стала регулярно наблюдать в комнате смущенно вьющуюся вдоль книжных стеллажей странно вытянутую, как адмиралтейская игла, тонкоталую, тонкопалую осу, сложенную будто из дрожащих нитей и точек. Это не была обычная арбузная дачная оса из тех, которых случайно смахиваешь ножом с чужой липкой улыбки, – те возвращают нож мгновенно, всаживая его в спину, как только ложишься на закапанное арбузными поцелуями июльское полотенце, не спросив разрешения. Эта оса была похожа на заглавную букву какой-то угрожающей ксенописьменности, с нее, безусловно, начинается новая бесконечно темная книга, подумала Лео, – и действительно, началась.

Через некоторое время, решив осторожно перебрать книги (она вспомнила название – бумажная оса! – и решила перепроверить библиотеку, испугавшись, что осы едят бумагу), она нашла на единственном сохранившемся экземпляре своей собственной книги, маленького сборника стихов, вышедшего тысячелетия назад в микроиздательстве «Цефалопод», что-то вроде крошечного глиняного колбаски-кувшинчика.

Гнездо! Как и почему оса выбрала именно ее книгу из трех сотен других? Лео задала этот вопрос вслух, благо было кому: чертова оса была уже тут как тут – тревожно дребезжа, она шаталась в воздухе вокруг сборничка стихов, как над кувшином сливовой наливки, настоянной на тревоге и ужасе потери. Оса была болезненно тонкая, как две капли рыжего меда, насаженные на палочку, – казалось, ее брюшко плавает в пространстве отдельно от головы. Да, потеря, но что поделать. Лео не убивала осу, та была слишком медленная и жалкая, – она убежала в ванную и там расковыряла кувшинчик над раковиной. Внутри обнаружилось около десятка медленно-молочных зеленых паучков. При чем тут оса?

– При чем тут ты? – строго спросила Лео у осы, ожидавшей ее под дверью.

Оса кинулась к останкам кувшинчика и начала жужжать-причитать, ощупывая паучков как слепая. Тогда Лео схватила этот свой сборник стихов, осторожно придавила им осу-страдалицу и прижала сборник к раковине почти вплотную, пока оса не хрустнула. К сожалению, она ощутила хруст пальцами – сборничек был совсем тоненький. Может, второй будет потолще?

Но второго она так и не написала – после того вечера Лео прекратила писать стихи навсегда. Видимо, оса в обмен на то, что Лео навсегда прекратила ее род, прекратила род Лео, рассудив, что та могла производить лишь поэзию, да и ту уже, получается, больше не могла. Механизм, которым оса пользовалась, для Лео как бывшего поэта был метафорически ясен, как смерть, – вступив в симбиотическую связь с произведенным Лео текстом в виде объекта, оса получила возможность влиять на текст и в его дообъектной форме – как в прошлом, так и в будущем. Лео потом поняла, зачем паучки, но ей это не помогло.

А потом – это случилось год назад – все стали писать о библиотечных осах. Некоторые осы-сцелифроны – именно эти, тонкие тревожные вторженцы – вместо того чтобы лепить свои гнезда-кувшинчики из грязи и глины, в отсутствие в городах грязи и глины обратили внимание на книжные шкафы. Они и раньше всё чаще оставляли свои нежные керамические амфоры в книжках (когда Лео выложила в соцсети фото своего сборника с приклеенным кувшинчиком – ну конечно, вначале сфотографировала, а потом помчала в ванную отковыривать! – выяснилось, что подобное было у многих), чтобы спасти будущих деточек от именного шторма, неперелетной птицы, ветреной мглы – человеческое жилище мало того, что комфортно с точки зрения перепада температур, в нем еще и имеется тихая заводь, неприкосновенная гладь в виде необъятных высоток книг, – но потом сообразили, что можно обходиться и без паучков, книги сами по себе неплохой ресторанчик.

Осы научились пользоваться книгами как укрытием, пищей и материалом одновременно – осваивая их, как внезапный подарочный лес или новую неожиданную природную зону. Осторожно проев тонкий ход в самую сердцевину книги – ее коллеги по цеху проделывали подобное с фиговыми плодами, – оса выедала внутри страниц компактную камеру, объемом в точности повторяющую ее прежние глиняные комнатушки, и оставляла там деточкину личинку. Через неделю личинка вылуплялась, начинала елозить между страниц в поисках той самой диегетической столовой – и вот сюрприз: оказывается, бумажку можно есть! Раньше бумажка была только кирпичи для строительства, а теперь вот